Верю, не верю

Now I know

You would like me to move

When I'm fucking finished up with you

Well baby don't you worry about it

      Разобраться в собственных чувствах оказывается труднее, чем в хитросплетениях мистики и безумия этого хвойного леса.       Трэвису хватило месяца, чтобы снова в кого-то поверить.       Лоре хватило полутора недель, чтобы снова заставить себя ненавидеть.       Не видеть его в упор, оказывается, бесконечно тяжело. Особенно, когда пропасти глаз оказываются так близко, стоит мужчине снова заняться перевязкой ее раны.       Хэккет не тянется. Не пытается переключить внимание, не говорит, не смотрит подолгу, как когда-то.       Только касается украдкой ее светлых волос, задевая специально кожу на виске, и по плечам бежит ток.       Раз, другой, третий — Лора думает, что стоит все бросить, попытаться поговорить в последний раз, выползти из этой ямы отчаяния и постоянного страха вместе.       И осекается.       Доверие — оно ведь про шаги. И девушка принимает, что свои сделала даже с лишком, остановившись теперь у самого края.       Их чувства похожи на обоюдное помешательство, и кому-то следует отступить, чтобы сохранить разум.       Ненавидеть глаза, которые смотрят на тебя со смесью тоски и нежности, — их в избытке лишь в этой черноте, такое единожды встретить есть настоящее чудо — у Кирни не получается.       Поэтому она заставляет себя не смотреть.       И шериф не спрашивает.       Обоих одолевает дежа вю: когда-то уже так молчали, пытаясь принять собственное расцветшее весной нутро.       Теперь молчат, чтобы нутро это скрыть. Выстроить защиту перед битвой, о которой никто не знает, но каждый ждет.       Верю, не верю — и двенадцатый день тихого прощания подходит к концу.       Внутри все сжимается, когда Трэвис видит ее, сжавшуюся в дрожащий клубок, на полу.       У него — взрослого, много чего повидавшего мужика — заметно дрожат руки, пока он подбирает ключ к камере. Чертыхается под нос, повторяет тихо как мантру       Лора, Лора, Лора,       словно магия ее имени работает не только в его голове.       Лора слышит. Прикусывает до настоящей боли щеку, чувствует привкус крови — и его руку на своем бедре.       Ладонь устраивается так правильно, что на секунду Кирни задумывается: чертов колодец может и подождать, пока он рядом.       Но у Лоры все еще есть совесть.       Лора чувствует себя сволочью и единственной правой одновременно, и злость придает сил довести свои ошибки до логичного конца.       Доверие — оно ведь про шаги. И порой нужно сделать один назад, чтобы удержаться на плаву.       Молится, чтобы шериф не двигался с места, — так, если вывернуться, не придется смотреть в глаза, — но Хэккет обходит ее и опускается на корточки рядом.       Хренов дурак. Влюбленный, взволнованный, по-собачьи преданный и по-волчьи чующий беду дурак.       — Черт подери, что произошло?       Страшно от мысли, что ей больно, а в его силах лишь беспомощно наблюдать. Так, как когда-то — так, как всегда.       Наблюдать, как все, что ему дорого, рушится.       Пытается поймать взгляд, но секунды решают — как и ее рука, прижатая к животу.       Лора сглатывает металл вместе с виной и подается вперед. Рывком, слишком быстро, чтобы осознать — но недостаточно, чтобы не среагировать.       Макс вздрагивает, когда из камеры рядом в тишине разносится глухой удар. Кричит что-то злое, кроет шерифа новыми хитровыдуманными именами, пытается выглянуть из-за решетки, чтобы понять, что происходит по ту сторону, но никто не слышит точных слов.       Кирни выдыхает рвано, когда лопатками встречается с холодной стеной. Его предплечье у ее горла, давит сначала сильно, выбивая воздух, после — слабее, когда шериф понимает.       Лора видит в черноте глаз, как его сердце рассыпается хрусталем, и звон стоит у нее в ушах.       — Ты выбрала самый худший день для игр, Лора, — и в шепоте девушка слышит шорох:       придумай причину, чтобы я отступил,       дай мне повод, чтобы снова ошибиться,       солги так, чтобы я поверил.       — Я знаю, — отвечает Кирни придушенно, и улыбка выходит горькой. — Я считала дни.       Свободной рукой ловит тонкое запястье: ошибочно думает, что она оттолкнет, ударит, вцепится — понятное, объяснимое действие.       Все было бы проще, прочитай он в голубом глазе действительную ненависть. К ней Трэвис привык — ее не приходится трактовать двояко.       Вместо этого Лора обнимает его в последний для их маленькой тюрьмы раз, ведет ладонью по спине — так, чтобы выдернуть продуманным движением пистолет из кобуры.       Трэвис видит в светящемся взгляде отчаяние и хочет надеяться: ей тоже, хотя бы капельку, больно.       Кирни пытается убедить себя, что может презирать, но зрачок предательски расширяется, видя его так близко.       Тяжело играть то, во что не веришь.       Пистолет упирается под ребра, и очередной окрик Макса остается без ответа.       Ноги ватные. Руки — на уровне глаз, и ее собственные дрожат, пока указательный на нервах поглаживает курок.       — Мы можем все обсудить.       — Нечего нам обсуждать, Трэвис. У тебя был шанс объясниться. Целых два месяца сплошных шансов.       Смотреть в глаза приходится, и пропасть в них воет, раненая, в пустоте затихшей бури. Лора готова поклясться, что ощущает, как ноют от досады потрескавшиеся губы.       А может, дело в хрустале, все еще звенящем в ушах — будто она, сильная, смелая Лора, умеет так же рассыпаться на осколки.       Макс звона не услышит, а Кирни будет вспоминать, возможно, всю жизнь.       Пистолет смотрит в солнечное сплетение беспристрастно, и ожидаемый, казалось бы, удар не происходит. И все же нутро сворачивает так, словно Трэвису снова двадцать четыре, и трое на одного за баром, ногами по грудине, — честно.       «Я все еще хочу тебе верить.»       — Лора, пожалуйста. Ты не обязана этого делать.       Светлые брови заламывает и смотрит — смешно! — с обидой и тоской.       За стеной парень, который — уверена, вот выйдут на волю и поставит двадцатку на спор, как только найдет ее, — пострадал из-за ее решений и вряд ли когда-нибудь простит.       Это ее головная боль.       Перед дулом мужчина, который — Лора уверена, до искры из глаз и призрака виски на губах, — пострадал из-за демонов, прячущихся в ее свете, и вряд ли когда-нибудь отпустит.       Это ее крест.       Ведь близкие превыше всего — и не их вина, что ты не можешь разобраться в себе.       Сломай Макса, разбей Трэвиса.       Запутайся в чувствах и сожри себя без остатка — ведь это твоя беда,       твоя упертость,       твоя ответственность.       Шериф смотрит так, что сердце отзывается скрипом — ржавчина проглоченного комка слез:       Верю, не верю — ниточка рвется там, где тонко.       И девушка спешит сжать оружие крепче, пока хватает выдержки и сил смотреть в его разбитую черноту.       Трэвис так и не попросил ее остаться.       Лора не обещала ему быть рядом до конца.       Все было бы проще, останься за пазухой шприц — забытье лучше обрывков тишины. Но Хэккет параноик (на деле — профессиональная, почти звериная чуйка и опыт работы с тварями по-хуже оборотней): лекарства и след простыл, а полнолуние ждать не будет.       «Я перестала тебе верить.»       — Прости, но обязана. Ключи.       Связка звенит издевательски-задорно в воздухе; Лора ловит ее, не отрывая от мужчины взгляда.       Сколько раз она могла стащить эти чертовы ключи, но вместо этого заставляет шерифа отдать их самостоятельно.       Все было бы проще, реши она застрелить его. Возможно, для обоих — но мысль повисает в горькой, плотной тишине и исчезает, коснувшись только его очередной раны на сердце.       Хэккет знал, что будет больно — но не думал, что так скоро.       Кирни знала, что сделает больно — но не думала, что так сильно.       И все было бы проще, окажись они по разные стороны баррикад в полном неведении, изоляции, вакууме. Но запертая дверь ее — его — камеры — не ластик, чтобы стереть два месяца воспоминаний.       Взглядов, касаний, прошепченных слов и невысказанных мыслей.       Лора отводит взгляд первой, и Трэвис понимает, что проиграл.       — Не знал, что ты… такая.       У Макса улыбка восковая. Смотрит вроде бы радостно, стоит его темнице открыться, но глаза пустые, потухшие, и Лора чувствует:       он все знает.       Два месяца разлуки, ни единой встречи — и Бринли даже не тянется, чтобы обнять.       Будь ей не все равно, девушка расстроилась бы.       — Нет, Макс, — отвечает Кирни без улыбки. — Ты знал.       Ты знал, что я жестче.       Ты знал, что я сильнее.       Ты знал, что я все начну.       И ты знал, что я все сломаю.       Бринли — ее долг, и про чувства можно поговорить позже, даже если диалог будет с собой.       — Лора.       Лора, Лора, Лора — эхом в ее голове —       и в чужом голосе снова, так не кстати, слышится тихая, обреченная ласка. Будто одной лишь надеждой можно избавиться от проклятья.       «Не уходи. Пожалуйста, не уходи, мы справимся вместе.»       И ведь этой надеждой шериф жил проклятые шесть лет.       — Прошу тебя, подумай, что ты делаешь.       Лора знает, что Крис Хэккет заразил Макса.       Лора знает, что брат Хэккета-старшего жрет, рвет, убивает людей.       Лора знает, что веревку в колодце Трэвиса нужно обрубить, но сам он к ней никогда не подпустит.       Макс заносит руку, рассчитывая ударить по решетке, и мужчина отшатывается.       Горечь на кончике языка обжигает, когда зверь в чужих глазах смотрит битой собакой.       Все еще верной. И все еще думающей, что ошибки можно исправить, что время повернется вспять — и хрусталь не посыпется крошкой.       «Так будет лучше — потому что так дóлжно.»       — Не такой уж ты и жесткий.       Хэккет на него не смотрит, и Лоре становится страшно.       На извинения не хватает связок. Только смотрит долго, пропуская Макса вперед, надеясь:       однажды это лето закончится, и больше мы друг о друге не вспомним.       Как могут не вспомнить люди, поселившиеся друг у друга под кожей, откусившие по кусочку сердца.       Нырнувшие на дно одного колодца. Вместе — как жаль, что не взявшись за руки.       Верю, не верю — и теперь становится не до игр.       Лора сжимает ружье, вводит патрон с серебряным сердечником и надеется, что сможет встретить рассвет.       Но ночь оказывается бесконечно долгой.