Верю, не верю

I want to hold you close

Soft breasts, beating heart

As I whisper in your ear

I want to fucking tear you apart

      Лора не успевает.       Несётся по дорожке сломя голову, перепрыгивает особо подозрительно скрипевшие по пути сюда доски. Ружье трется стволом между лопаток, бьет по позвоночнику при каждом шаге.       — Какого хрена у тебя с офицером Мудозвоном?       — Не сейчас, Макс. Мы выберемся и все обсудим, хорошо?       Ей хватает секунды, чтобы прижать приклад к плечу. Ему — чтобы перемахнуть прыжком восемь метров и повалить Кирни на пыльную землю.       У Макса добрые глаза. Веснушки на лице, непослушные волосы, глупые вопросы о будущем, которого не будет, и действительно нежная кожа.       — Нет, не хорошо. Ты врала мне. Два месяца врала!       У твари, поселившейся под ребрами, мощные челюсти. Они смыкаются на предплечье, впиваясь зубами в мягкую плоть, и выстрел в ночной тишине оглушает обоих.       — Ты действительно хочешь поговорить о вранье? Может, тогда напомнить, как ты ничего не рассказал про универ? Как просто плюнул на все наши планы?       — Это не то же самое, что трахаться с этим мудаком!       — Я не… блять!       Макс, черт его подери, Бринли. Хороший человек, такой себе парень и до безумия устрашающий монстр, со скулежом сползающий с распластавшейся на земле Лоры, подтянув к груди подстреленную переднюю лапу.       У них могла бы оказаться вполне счастливая жизнь. В меру утомительный быт, воскресные вечера у ее родителей и пятничные — у его, с распросами о свадьбе, карьере, детях.       У них могла бы быть нормальная, человеческая жизнь, не окажись лагерь пропащим местом, а Лора — упертой, самоуверенной в собственных глазах дрянью.       Девушка со стоном сжимает ружье, ощущает, как за резкой болью слишком быстро настигает онемение — и заставляет себя подняться, чтобы снова бежать.       У полной луны насмешливый взгляд: она белым блюдцем отражается на поверхности озера и разбивается с тихим всплеском, стоит веслу потревожить зеркальную гладь.       Кирни смотрит на нее из лодки и считает, в который раз за час слышит шепот этого сучьего небесного тела:       Бей их. Стреляй. Изничтожай. И я помогу.       Яд распространяется быстро. Вначале пробивает на пот: прохлада леса кажется душной парилкой, и Кирни то и дело стирает капли со лба. Движется без фонаря, удивительно легко перемахивает через корни и ощущает, как бешено бьется сердце в груди.       На бегу меняет пули: Макс — то, что осталось от его сознания под острыми клыками и мощными когтями, — с острова не денется, а Крис…       Близкие превыше всего — и патрон с серебром встает в патронник.       Бринли — ее долг.       Крис Хэккет — ее враг.       Где-то на задворках мелькает еще одно имя, но девушка одергивает себя, прикусывает с силой щеку.       В лесу каждый удар сердца ценен, а оно пропускает очередной, стоит вспомнить черноту глаз.       Кирни есть, о чем подумать сейчас.       Домики вожатых уже показываются из-за кустов, когда длинная тень сползает по забору вниз, готовясь впиться в шею; загривок покачивается вместе с резной зеленью, стремится слиться, и Кирни бы приглядеться, подумать, что, возможно, тварь маловата по сравнению с той, что она видела в подвале.       Лора не успевает.       Осознание приходит поздно — вместе с истошным ревом, резко переходящим в полузадушенный крик.       В нем слышится по-детски отчаянный плач, и холод касается кожи с насмешкой.       Девушка продолжает направлять судорожно ружье, ожидая увидеть бьющегося в агонии монстра. Вместо этого смотрит, как уже вдалеке, в бассейне, вода становится красной вместе с изорванным платьем на чьем-то теле.       Верю, не верю — ошибка всегда стоит дорого.       Это не тот Хэккет. Не Крис Хэккет.       Сил хватает на короткий вздох — сколько еще оборотней в этом проклятом лесу? О скольких еще Трэвис умолчал?       Сколько из них — его гребаные родственники?       Яд подбирается к сердцу, и то наполняется злостью.       Хренов Трэвис Хэккет.       Расскажи он все, каждую деталь, с самого начала, девочка была бы жива.       Макс был бы цел.       Она сама была бы свободна от вины и собственных демонов, но ниточка уже порвалась.       Зубы скрипят от того, как сильно девушка сжимает челюсти.       Два месяца и ее разорванная на лоскуты душа для того, чтобы ошметки обагрить кровью — и шепот смеется ей на ухо мерзко:       бей их и дальше, отстреливай бешеных псов и бери, что по праву твое.       Лора не понимает, почему после стука на двери не остается крови с ее ладоней: она, кажется ей, ударяет в нос вместе с запахом хлорки и ведет голову.       Дети — за одну лишь эту ночь Кирни чувствует себя раза в два старше прописанного в документах, и вожатые кажутся ей чертовски невезучими подростками, — оказываются умнее, чем можно было опасаться. Сбились в группу, похожие на взъерошенных птиц, мокрые от чужой крови; догадались, что, если парень звереет и намеривается своей подружке голову откусить, с ним не все в порядке.       Яд доходит до языка, и Лора умалчивает некоторые подробности своего заточения в тюрьме — черта с два они поймут, что это значит для нее. Ребята смотрят с благоговением, и едва формирующаяся тварь в грудине надкусывает яблоко, именуемое гордыней:       если кто и в силах всех спасти, то только Лора Кирни.       — Ты не знаешь его.       — И не стремлюсь. Не верю, что вообще можно хорошо знать другого человека, — и шепот смеется в затылок:       твой милый шериф с радостью всадит нож в спину, только подставься, как подставился он.       Кирни гонит мысли, ее сердце — отравленную проклятьем кровь по сосудам, и девушка надеется не оступиться в своей решимости.       Но Лора не успевает.       Они проваливаются в шахты, и вода кислотой проходится по коже. Нервные окончания горят, и девушка с трудом давит в глотке желание закричать.       Прошлые мечты о домашней ванне с кучей солей, свеч и приглушенным светом кажутся уже не такими заманчивыми, пока стих-предупреждение срывается с губ.       Райан не удивляется. Райан наблюдает только и держит мысли при себе.       Мальчишка отчасти даже смешной, долго вглядывается в ее напряженную фигуру и говорит неохотно, но после наконец тает: был здесь, знаю каждый угол, помню сотни историй.       С его желанием защитить этот пугающий дом и стоической верой в Криса он сам практически Хэккет, и шутка застревает в зубах:       сладкий, ты бы знал только, насколько все у твоего любимчика плохо.       В ее глазах зреет золото, искрит еще не разгоревшийся пожар. Райан стягивает осторожно найденную в кладовой повязку — вау, да Трэвис тот еще затейник; в следующую встречу он будет капитаном, Лора — сиреной, и обязательно с ее песнями в его тонущей голове, до самого дна, пока не захлебнется, — чудо происходит, ведь зрение цело, и шрам на щеке не такой уж и глубокий.       Тварь в грудине ликует тихо, и оскал не похож на улыбку светлой Лоры.       От светлой Лоры не остается следа, слой за слоем отваливается  что-то важное, пока сила и жажда прорезают легкие.       Дальше в шахты — скорее шаг; запоминает дорогу до подвала с бокастыми бутылками, отмечает ехидно: во сколько обойдётся выжрать весь алкоголь, если валюта меняет свою ценность, и счет идет в головах вместо долларов?       Лоре кажется это смешным до слез и боли в животе: вот они, наследники преступления, настоящий центр контрабанды — запертый досками и покрытый пылью. Один из потомков носит дурацкую форму и не менее дурацкий значок, идет против крови семьи и, кажется, испоганен тем, что пытается быть лучше.       Яд обвивает лианами руки, пальцы сжимают ружье крепче.       Клетки окрашены алым, и цвет слишком правильно играет на блестящей коже чудовища за стеной электричества. То скрючилось, дышит загнанно и прячет рябую уродливую морду на грудине — сидящий с другой стороны испуганный парнишка ее не интересует совершенно.       У Лоры едва вместо слов не вырывается раздраженный рык.       Лора очень хочет выстрелить.       Лора не успевает, потому как вклинивается Райан, и шепот зудит за хрящами:       не теряй времени, не путай стороны, не снимай пальца с курка,       не дай Хэккетам выжить.       Когда голос шерифа достигает острого слуха, волосы на загривке поднимаются против воли: в тоне — отчаяние и беспомощность.       Кирни соврала бы, скажи, что ей плевать.       Или что эхо не кажется сладким, когда он с повышенных уходит в виноватый шепот:       плохой мальчик так хочет быть хорошим,       и девушка поднимается на ступеньку выше, ближе к источнику звука.       Яд достигает разума, когда она встречается взглядом с Трэвисом — мать держит за волосы крепко, тянет из подвала по полу за собой, и в черноте взгляда смешивается то, чему еще человечество не придумало верного имени, — и сидящая глубоко в грудине тварь обращается в голод.       По крику, по смерти, по страху, по его зашкаливающему пульсу при виде приставленного к светлой голове пистолета.       По рваному вздоху, когда пуля застревает во лбу, выбивая пробки; забавно, но девушка думает, что все не так страшно — Райану с ножом под ребрами будет хуже в темных коридорах.       У собственной крови прогорклый привкус. Досчатый пол отдает смолой и порохом, но запах отрезвляет, и Кирни снова смеется про себя: как неожиданно всем становится плевать на свежий труп в комнате.       Зато трупу весело: Лора чувствует себя совершенством, хищным и уже победившим, бродит по обшарпанному гнезду, рассматривая трещины в стенах и понимая, как глубоко они перекинулись на людей.       Словно разворачивает его грудную клетку, пока читает старые письма и проводит пальцами по пыльным стеклам фотографий.       У Трэвиса душа — старое фортепиано под лестницей: оно разбито, расстроено, коснуться его без знания — испачкаться и доломать окончательно.       Кирни играть на клавишных не умеет, но зато неплохо справляется с чужими нервами: мертвая и живая, она чует запах каждого в доме, ходит по-хозяйски, ведь никто не знает о черной кошке в темной комнате.       У Лоры жесткие принципы и хладнокровие монстра.       У Констанс тремор и дерьмовый характер.       Лора возвращать себе ружье не собирается, но кровь матери семейства на ее губах после выстрела кажется медовой — как и страх в глазах Джеда, замеревшего на пороге.       Как и замешательство Трэвиса, не держащего палец на курке.       Она режет веревку в его колодце без малейшего сожаления, потому что знает: чернота глаз ее простит.       Забавно осознавать — пока зверем на них через решетку смотрел Хэккет, настоящей тварью оказалась Кирни,       и ей явно нравится такая расстановка сил.       Тигр в мышеловке — что может быть изящнее? И шепот подсказывает любезно, касаясь ее виска:       разве что ее зубы на его глотке.       Видит его в темноте. Чует, слышит, считает шаги до себя и удары сердца в минуту.       Лора помнит, как слушала пульс, впиваясь в сухие губы — такой же неровный, быстрый, жадный — и золото глаз ловит щель в двери за чужими спинами.       В этот раз она не сделает ему больно.       Плохой мальчик поступает хорошо, держит пистолет в стороне, когда она проносится мимо, и Райану стоит потом сказать спасибо шерифу, ведь пара минут задержки отняли бы последнюю кровь.       У мальчишки она отдает чем-то кислым, едва уловимо лимонным. Лора сдерживается, чтобы не собрать капли с кожи языком, ограничивается коротким укусом — парень банально не в ее вкусе.       Во всех смыслах.       Младший Хэккет не стремится вступать в бой; зовет брата доверчиво, сжимая в огромной руке нож словно игрушечный, и яд скалит ее зубы в спину:       эта семья без своего плохого мальчика — ничто,       и Кирни так хочется его отобрать.       Интересно, с чем можно будет сравнить его кровь? Хвоя — из-за тягучего животного голода в животе — или виски — чистый пожар, отдающий от губ и глотки ниже,       и ниже,       и ниже, куда зверь подобрался с особым любовным вниманием?       Сглатывает тяжело и клянется, что не сделает ему больно.       Доски скрипят, и звон цепей вторит им. Вот он, чужой фаворит, скребет пол когтями и из темноты сверкает желтыми глазами на широкой, истекающей слюной морде.       Кирни смотрит зверю по имени Крис Хэккет в глаза, и правда бьет под дых:       мы не такие уж разные, тварь, ведь оба пролили кровь.       Цепи рвутся словно нити, и челюсти прикусывают воздух прямо перед ее носом.       Дерево не крепко, кости хрупки. Они все разом валятся на этаж ниже, и дом словно проглатывает их, своих нежных и ласковых зверей, смыкая древние челюсти над головами.       Яд достигает души, и Лора чувствует, как жар расходится по телу волнами голода — запахи острее ножа, проходятся по подкорке болью и светом, и когда золото глаз встречается с ошарашенной тьмой, эта тьма накрывает ее с головой под хруст рвущихся тканей и лопающихся связок.       Кирни клянется себе, что не причинит Трэвису боли.       Тварь хочет разорвать свою любовь на атомы, испить досуха и выгрызть себе место в чужом сердце не метафорически.       И Лора снова не успевает.       Его кровь на длинном шершавом языке — яблоки и пепел; горечь мешается с карамельной сладостью, принуждает впиться зубами в руку перед собой сильнее, лишь бы вкус не заканчивался.       Его страх обволакивает разум, пьянит каждым мгновением своего существования, и когтистые лапы скребут стену совсем близко с его головой, сдирая остатки старых обоев в пыль и рваные лоскуты.       Верю, не верю — и Трэвис как верная псина выбирает первое, упираясь свободной рукой в мощное плечо в попытке отстранить чудовище от себя.       Лора словно во сне смотрит чужими глазами, отраженными в осколке зеркала, как тварь из ее нутра упивается беспомощностью, и перестаёт понимать, где границы у страсти и разрушения.       Оставь Макса. Сломай Трэвиса.       Уничтожь обоих, забравшись под кожу, и разбери себя с основания, чтобы воссоздать заново.       И шепот хвалит: все наконец правильно, девочка, просто закрой глаза.       И тьма зовет: смотри в меня безотрывно, потому как ты здесь ради меня.       Верю, не верю. Лоре нужно проснуться.       И выстрел оглушает: серебро разрывает не ее позвоночник.