A one man war

Нир ощущал себя весьма странно, чувствуя, как чужая кровь стекает по его лицу, бежит по губам и капает на землю. Какой-то вакуум, абсолютное опустошение заполнило его до краёв. Он смотрел в безжизненное лицо лучшего друга, а с плеча сползла, кажется… его печень? «Нехорошо его так оставлять», — как-то абсолютно машинально пришло в голову, когда военный снимал с оторванной от тела головы жетоны. Время замедлилось вокруг, словно весь мир мог подождать — словно весь мир был не против того, что капитан Айгнер собирал своего второго лейтенанта по частям. «А где ноги? — взволнованно подумал он, оглядываясь по сторонам. — Без ног нельзя… Надо найти». Реальность казалась какой-то пластилиновой, пока Нир в растерянности искал под деревьями в грязи чужие конечности — словно надеялся на то, что друг сможет ожить, если найти каждую его часть. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем военный начал хоть как-то приходить в себя. «Господи, что я делаю?» — лицо исказило ужасом осознания, руки задрожали. Тело лейтенанта Джо Трентона, разлетевшееся на части от взрыва мины и с какой-то болезненной заботой собранное в одну кучу, лежало перед ним. Кровь бежала по волосам, в правом ухе оглушительно звенело от недавнего взрыва, а где-то в отдалении слышался ревущий лай собак и выстрелы. Надо было уходить и срочно, потому что сейчас Айгнер был в незнакомой местности с одной-единственной винтовкой, патронов в которой хватило бы… ну, застрелиться точно. Сказать, что он один, язык всё же не поворачивался: толпа вьетнамцев чуть севернее намекала на обратное. У Нира было слишком мало сил на то, чтобы тащить на себе ещё кого-то, он и так рискнул слишком многим. Побег из концлагеря дался им слишком дорогой ценой: из шести человек троих застрелили, четвёртый героически убежал отвлекать внимание и пятый наступил на мину. Остался последний. И он не собирался продавать столько жизней так дешёво. В конце концов, он остался последним из своего отряда. Он и ещё пять жетонов вместо голов. «Augenöffner. Спина? Зажила, нужно только не содрать кожу. Ноги? В порядке, но я не в состоянии долго бежать. Руки?» — военный посмотрел на дрожащие кисти. Пальцы гнулись с трудом — хорошо, что он их вообще чувствовал. На запястьях у него были намотаны несколько полосок ткани, сделанных из его же ветхой рубашки, которую ему и другим военнопленным выдали в качестве одежды. Руки ещё были слишком слабы, чтобы драться врукопашную, а мелкая моторика давалась лишь усилием воли. Общее состояние всего организма было неудовлетворительным — чувствовалась подступающая лихорадка — но для побега это было ещё относительно приемлемо. В конце концов, он больше месяца провёл практически без еды, жуя ремень и крохи, зато про пытки никто не забывал. Дрожащие и искалеченные руки по сравнению с истощением были всего лишь досадным недоразумением. Невозможно было бы убегать долго — Айгнер был слишком ослаблен для марафона — нужно было срочно найти надёжное укрытие. Но какое? На многие мили лишь джунгли, в которых убить может даже комар, не говоря уж о более серьёзных вещах. Но разве был выбор? Нир сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и поудобнее завязал волосы. У Джо осталась последняя фляга с алкоголем, которую он снял с трупа надзирателя — она пригодится. Кроме армейского ножа да берцев больше ничего с собой не было, но и это уже являлось чем-то полезным. Бежать же оставалось только вперёд в надежде на то, что густая растительность скроет его. Впрочем, Айгнер-младший только в детстве отличался невысоким и худым телосложением — теперь же он даже измождённый и обессилевший был крупнее большей части людей, не говоря уж о худосочных вьетнамцах. Собаки учуяли бы его и за пять миль, в идеале нужно было найти реку, но Нир даже не знал, в каком направлении он бежит: ночь в джунглях была темнее, чем где бы то ни было на Земле. Мелкий ручей, встреченный им по пути, не изобиловал водой, но зато превратил окружающую местность в грязь — и это тоже может подойти. Военный плюхнулся в неё, не задумываясь, мгновенно стараясь вымазаться в песке и иле, чтобы быть менее заметным. Из фляги он сделал напоследок несколько больших глотков, разлил её рядом и выкинул в другую сторону — может удастся таким образом выиграть немного времени. Инстинкт самосохранения гнал его вперёд, но голова оставалась холодной. Вьетнамцы не отличались превосходной техникой или великолепным военным профессионализмом — у них была другая тактика: они выматывали своего противника до тех пор, пока тот не становился лёгкой целью, которую можно было взять в плен или убить. Это была тактика хищников — и сейчас было самое время ею воспользоваться. «Джекпот», — подумал Айгнер, увидев в крохах лунного света сквозь заросли небольшой обрыв, который вёл к явно заброшенной деревушке. Хижины на сваях стояли посреди местности, по колено затопленной водой, которая напоминала скорее болото и была хорошим местом, чтобы встретить гостей. Нир немного неуклюже от усталости спрыгнул с края обрыва на соломенную крышу одного из домиков, с возгласом провалился и попытался уйти в перекат, но лишь ощутил ужасающую боль в коленях, так что позволил себе вскрикнуть и зашипеть. Ничего полезного тут совсем не осталось — такова была бы мысль любого неподготовленного человека, но военный увидел массу возможностей. Груда мусора, камни, плетёный забор, корзины, ржавый топор, даже сгнивший ковёр — всё это могло пригодиться. Времени было мало, так что откладывать подготовку было никак нельзя. Единственное здание из камней и досок он обозначил для себя как основное укрытие и тут же проверил его на наличие путей отхода. Около каждой лестницы, каждого окна, в каждом коридоре он разбил бутылки — не попытаться поранить противника в ботинках, нет — для того, чтобы хрупающее под ногами стекло просигналило ему об опасности. Все окна — закрыть наглухо. Найденные им верёвки были использованы все до единой, а слишком ветхие сплетены вдвое или даже втрое. Нож помог разобраться с заборами и превратить бамбук в копья и колья. Шнурки от берцев были переплетены с собственными криво обрезанными волосами и превращены в какое-то подобие удавки. У Айгнера не хватало времени и освещения на сложные ловушки, так что всё, что он придумал или сделал, было хлипким и, как ему казалось, до безобразия неэффективным. Воевать против вооружённых людей бамбуковыми копьями, камнями и единственным ножом было совершенно не смешно. Впрочем, первой своей задачей он поставил себе измотать соперников и избавиться от собак. Лучшей находкой была объявлена возможность проплывать прямиком под домами, разумеется, при должном умении задерживать дыхание. На всякий случай Нир сделал несколько сбивающих собак со следа кругов по деревушке, заканчивая приготовления, и ещё раз вымазался в грязи. Начинать эту операцию планировалось не в штабе-укрытии, а ещё на подходе к деревне. Пришедших за ним конвоиров было шестеро, плюс собака. На стороне Айгнера было то, что вьетнамцы были подготовлены к боям в разы хуже, а также хорошо освещены для него своими же фонарями, но это всё ещё не отменяло того, что их было больше, они были сыты и полны сил, а ещё у них было оружие. Но начинать в любом случае нужно было с малого, так что Нир получше затаился в луже грязи, прикрывшись пахучей травой и замаскировавшись кустами. По его расчётам, собака должна была убежать на более сильный запах, а он нарочно делал большой крюк и бросил ботинки подальше, чтобы псина нашла его не сразу. Последним в строю шёл щупленький вьетнамец — ещё почти ребёнок — но если уж начистоту, то и Айгнеру двадцать пять стукнуло вот-вот недавно. Терпения военному было не занимать — он тщательно выверял момент для атаки. Как пантера, как кобра — это нужно было сделать одним движением, иначе в следующий момент он стал бы уже трупом. Сперва бесшумно приподняться из лежачего положения, затем резко напрыгнуть, обвивая горло удавкой, чтоб ни звука не издал, а следом нож под левую лопатку — прямо в сердце. Юноша издал сиплый выдох, утонувший в гомоне птиц и стрекоте насекомых, так что Нир вмиг юркнул обратно, в спасительную сень кустов. Оставаться здесь больше нельзя было ни на секунду: при всём неуважении к вьетнамцам, они обнаружат это почти моментально. Военный поглубже вдохнул и как можно тише нырнул в грязную полуболотную воду, ориентируясь исключительно на свою память и на стволы деревьев потолще, за которыми можно было пересидеть и спрятаться. Как и ожидалось, гомон поднялся практически сразу, пёс залаял, наудачу было выпущено несколько пуль по сторонам. Это было первое предупреждение — дальше они станут очень сильно осторожнее, второй раз такой трюк не прокатит. Теперь они движутся медленнее, аккуратнее. И это время Айгнер потратил на то, чтобы зарослями и болотом вернуться в своё убежище. Он заранее проделал в прохудившемся полу дома отверстие, приемлемое для того, чтобы в него пролезть. Прямо там же ждала винтовка — и вместе с ней Нир спрятался у самого входа в дом. Теперь ему нужно было как-то избавиться от оставшихся пяти человек и собаки. Усыпанная песком и пылью голова была не особенно заметна в тёмном окне, особенно с учётом отсутствия света — военный тихо ждал, наблюдал, надеялся, что его не заметят. Пёс немного запутался на перекрёстке нескольких домов, и первое, что сделал Айгнер, это мгновенно высунулся из окна и выпустил широкую очередь по всему отряду, после чего мгновенно спрятался и рванул в глубь дома. Патроны на этом закончились. Он не пытался никого убить — только собаку, остальных по возможности задеть. Судя по воплям, кому-то всё же досталось, но времени думать об этом не было совсем: сейчас сюда ворвётся весь боевой отряд. Хруст стекла, ознаменовавший, что кто-то вошёл в дом, Нир встретил резким рывком верёвки — на первого же вошедшего обрушилась корзина с грудой камней. Раздались какие-то вопли и выстрелы, но военный в этот момент был уже в другой комнате. Короткие позывные, быстрый бег, скрип стекла — ещё один истошный крик рассказал о том, что ковёр свою роль выполнил тоже: под ним скрывалась слегка подрубленная доска, запнувшись о которую кто-то знатно раскроил себе лицо и руки битым стеклом. Кисти рук надсадно гудели, запястья просто взрывались от боли, но и следующая ловушка была взведена и готова. Гибкий бамбук с воткнутыми в него кольями был натянут одной из верёвок — стоило следующему врагу показаться в проходе, как Айгнер мгновенно отрезал удерживающий шнур, и колья вонзились вьетнамцу в бок, в плечо и ещё куда-то. Нир не смотрел особо: наудачу бросил в ту же сторону наточенное копьё и сиганул в «прорубь». В доме происходила настоящая шумиха: раздавались выстрелы, крики, кого-то вытаскивали наружу, но всё, что заботило сейчас военного, это то, что он не был уверен в том, сколько человек убил, а сколько ранил — и насколько сильно ранил. Следующей его задачей было переждать под водой основную стрельбу и проплыть под полом достаточно незаметно, чтобы замереть недалеко от выхода. Вьетнамцы, уже видевшие «прорубь» и наученные опытом, стали резвее и вместе с тем осторожнее — иногда стреляли сквозь доски пола, если видели хоть малейший намёк на движение. И это было на руку, потому что они дырявили и без того хлипкий пол. Первому же врагу, прошедшему над ним, Айгнер с силой вонзил нож в стопу, а затем, воспользовавшись внезапностью, выдрал ветхую доску и добавил ещё копьём. Приятель невезучего вьетнамца мгновенно открыл огонь, но Нир лишь резко загородился чужим телом и, выхватив у него винтовку, шмыгнул в дом за угол. Теперь у него было оружие, но он не ощутил ни облегчения, ни радости — лишь холодное желание защититься любой ценой. Пару раз выстрелив на подавление, а заодно уже недееспособному врагу в голову, военный затаился, но не у стены, а чуть подальше: эти стены у него доверия не вызывали и могли быть прострелены в любой момент. Импровизированным укрытием стал древний стол. Стекло под чужими ногами больше не скрипело и не могло ему помочь. «Тише. Вдох-выдох. Когда они пытаются спрятаться, они всегда ходят в одном и том же ритме. Ритм. Надо поймать ритм». Думать об этом было слишком сложно и сбивало с толку, так что единственное, что сейчас мог напряжённо делать Айгнер, это ритмично и медленно постукивать онемевшими пальцами по стволу винтовки, чтобы считать шаги. Каждый удар отбивался набатом в голове. Он буквально был загнан в угол, и нервы сдавали всё сильнее. На очередной удар пальцами он услышал тихий хруст камня у входа. Сукин сын остался последним и пытался уйти. Нир не мог его отпустить: он привёл бы за собой ещё целый отряд таких же узкоглазых. Спешить было нельзя. Медленно, тихо, шаг за шагом, прячась по углам, он приближался к прихожей. Руки на винтовке совсем оцепенели. Неподалёку валялись двое: один пробитый кольями — оказывается, военный попал ему куда-то в шею; второй же раненый в ногу и застреленный. Теперь можно было с точностью сказать, что их осталось не больше трёх, с учётом убитого в самом начале пацана. Айгнер прошёл чуть дальше. Пальцы не переставали барабанить по оружию: нельзя было терять счёт. Из-за контузии в одном ухе звенело, но это не помешало услышать, как кто-то очень осторожно, попадая в ритм, достаёт из трупа нож. Стрелять Нир начал, не глядя, сразу же после этого прыгая за ближайший угол. Чужой вопль ознаменовал его успех, и военный высадил в сторону крика всю обойму, понимая, что ждать он больше не может. Он слишком долго уже ждал. За спиной осталось последнее бамбуковое копьё, опустевшую винтовку он отложил. Хриплое затихающее бульканье подсказало, что враг уже обезврежен, но Айгнер всё равно сперва подождал и только после этого аккуратно выглянул в нужный ему коридор. Вьетнамец был ещё жив, но Нир устранил эту временную неприятность. В любом случае, этот парень был уже не жилец, так что убить его было даже проявлением милосердия. Ещё один был тяжело травмирован упавшими на его голову камнями, а в последнего попала одна из предназначавшихся для собаки пуль, так что добить его было лишь делом нескольких техничных выстрелов. И вот теперь Айгнер мог выдохнуть. Выдохнуть и понять, что всё это время ему не зря так ужасно мешало что-то в боку: одна из пуль всё же достигла цели, и организм без адреналина мгновенно выдал ударную дозу боли. Нир взвыл, сползая по одной из стенок хижины. «Нельзя умирать, нельзя! Я ещё не донёс их до дома, никому не рассказал», — он сжал в кармане жетоны боевых друзей и подчинённых. Ноги гудели после долгого бега и войны босиком, бок жгло выстрелом, колени дрожали и подкашивались, а руки онемели настолько, что пальцы едва двигались. Тряпки на запястьях пропитались кровью, ожоги и раны на спине и груди после такой нагрузки раскрылись и заныли. Едва движущимися руками военный из последних сил наложил на бок подобие повязки. С трупов он стащил добротную одежду и обувь, рюкзак и оружие. «Собака — друг человека», — подумалось Айгнеру, когда он закинул тушу пса сверху на рюкзак. Кто бы что ни говорил, но в собаке было немало мяса, а ему сейчас точно не помешало бы поесть. Но сперва — пройти дальше, уйти из этой деревушки, сбить преследователей с толку. Время — бесценный ресурс, и он должен был расходовать его с пользой. План действий был предельно прост: двигаться до ближайшего естественного укрытия в виде грота или пещеры, развести там огонь, отогреться, залатать раны и поесть. Нир очень чётко ощущал предобморочное состояние от жутчайшего переутомления и ран, но из последних сил заставлял себя двигаться вперёд. Жажда жизни горела в нём ярче любой полярной звезды, а чувство ответственности и долга толкало вперёд. Он сбежал из концлагеря — самое сложное уже позади. Теперь нужно только скрыться, определить своё местонахождение и добраться до штаба — это должно быть легко. У него есть хорошая одежда, рюкзак, фонари, оружие — в том числе холодное, даже компас, несколько зажигалок и запас еды в виде собаки. Нужно было только сохранить себе руки, а остальное — дело выживания в дикой природе, что по сравнению с уже пройденным адом казалось просто детским пустяком. Пальцы продолжали нервно отбивать на бедре ритм, в котором ходили те вьетнамцы. Почему-то он не мог перестать ими стучать — нервы от повреждения перемкнуло, что ли? В любом случае, он пережил больше месяца в ужасных условиях: его били, резали, вешали, окунали в грязь, лишали сна, в буквальном смысле ходили по нему ногами — даже неопределённость привлекала куда больше. Вряд ли мог быть кошмар хуже.

***

«Весёлый Бо» привлекал яркой вывеской и шуршащими пластиковыми занавесками. Мадам Нгок за прилавком жарила кому-то нэмы, так что отвлекать её было даже немного неловко. Тем не менее, Мари она встретила с вежливой и приветливой улыбкой, даже будто бы на секунду обрадовалась. — Простите, мадам, а Айгнер у вас? Он не отвечает на телефон и второй день где-то пропадает, — немного встревоженно произнёс детектив. — Дьа, отдыхает в подсьобке, — женщина указала ему на неприметную дверь в глубине зала с надписью «Для сотрудников». — Ньо он не в себе. — В каком смысле, «не в себе»? — забеспокоился Локхарт. — Он в порядке? — Фльэшбеки, — объяснила мадам. — Бессвязно бьормочет что-то. — Могу я?.. — Идьите. Тьолько резких движений нье делайте, а то испугается. Офицер юркнул в сторону двери. Нир с лицом, отражающим крайнее равнодушие ко всему миру, самым бессмысленным образом крутил рукоятки радио. Радио не просто не работало, но даже и не шипело — оно вообще было выключено из розетки, но военный пустым взглядом пялился в него и что-то повторял. «Волк вызывает стаю, стая, ответьте» — и так по кругу до бесконечности. Мари немного выдохнул и медленно подошёл, присаживаясь рядом. Айгнер не обратил на него никакого внимания, лишь бессмысленно продолжил крутить ручки, полулёжа на столе. Полицейский помахал перед его лицом ладонью, позвал его, но не добился никакой реакции. — Волк, это стая, слышим вас, — произнёс он, мягко сжимая плечо вампира. У того слегка ожили глаза, он чуть приподнял голову и нервно куснул губу. — Запрашиваю эвакуацию, мои координаты… сорок два, тридцать три, восемьдесят три, ноль четыре. Здесь военнопленные, повторяю, здесь военнопленные. Концентрационный лагерь зачищен от врага и находится в состоянии возможном для высадки. — Вас поняли, волк, эвакуация прибудет через тридцать две минуты. Обозначьте своё местоположение поярче, — ответил Локхарт, видя, как в зелёных глазах вырастает надежда. — Есть, стая, ждём вашего прибытия. На какую-то долю секунды у Нира самую малость начали дрожать и подниматься уголки губ, но в следующее мгновение он вдруг гневно схватил радио и без усилий смял его — во взгляде в этот раз были лишь ненависть и боль. Он перевёл мутный взор на детектива и затем увёл его куда-то в сторону. Военный тяжело выдохнул и начал нашаривать в кармане сигареты. Мари помог ему зажечь огонь и встал рядом, мягко прижимая чужую голову к себе. Даже в сидячем состоянии Айгнер без труда доставал головой до его груди. Он не стал сопротивляться, только чуть повернулся щекой, чтобы было удобнее курить. Офицер почувствовал, что тот не может начать говорить и жаловаться сам, так что счёл важным уточнить: — Вас вытащили? — очень аккуратно спросил он, мягко поглаживая друга по голове. Честно говоря, Локхарт серьёзно побаивался усугубить ситуацию — не дай бог вампир бы снова впал в это состояние и решил бы, что находится посреди зоны боевых действий. Он старался быть как можно мягче и внимательно следил за состоянием Нира, который обнимал его за пояс и, кажется, изо всех сил сдерживал болезненные вздохи, пряча их за курением. — Они отклонили запрос эвакуации, — его голос надломился. — Не знаю, возможно, была причина, но я не видел ни одной, кроме той, что никому не хотелось тратить ресурсы на заведомо бесполезных людей, находящихся слишком далеко. Полицейский погладил его по голове. — Но вы выбрались? Пальцы военного сомкнулись на его поясе сильнее буквально на мгновение — в следующее он резко встал со стула и с силой перевернул его. Айгнера трясло от боли и ярости. — Да, мы выбрались! Я сбежал из концлагеря и месяц скитался по ёбаным джунглям дикарём, чтобы понять, что все наши силы слишком далеко, чтобы я добрался до них пешком! Я месяц готовил диверсию по захвату этого блядского лагеря! Один! Все мои друзья были либо там же, либо погибли при побеге! Все они отдали жизнь за то, чтобы хоть один из нас ушёл живым! И этим единственным счастливчиком стал я! Их капитан! Мне двадцать пять только исполнилось, не говоря уже о некоторых моих подчинённых! Вампир громко всхлипнул, голос его надломился, и он сполз спиной по стене, закрывая лицо руками. Мари присел рядом на колени, стараясь его обнять и следя за тем, чтобы Нир не попал сигаретой по себе же. Тот неловко хватал его за руки, тяжело дышал, даже словно пытался прижаться ближе. — У меня не было нихрена, даже оружия толком, — он рвано вздохнул, размазывая по лицу слёзы. — Я чуть кистей не лишился, схватил несколько лихорадок, жрал змей — и всё только потому, что иначе я сдох бы от истощения и полученных в концлагере травм. Однажды они… они запытали Гарри до такого, что он перестал руки чувствовать. Ему не поверили и в итоге он их потерял совсем. А потом они… потом они просто заставили его их же и съесть, а нас заставили смотреть на это! Но в тот момент… в тот момент каждый из нас думал не о том, насколько это ужасно, а о том, что… вау… это же еда. Детектив много слышал про Вьетнам, но никогда не знал о таких подробностях, даже думать об этом в какой-то степени повергало в шок. Он прижал военного поближе к себе, молча слушая поток эмоций. — Я так долго набирался сил, я схватил ножевые и несколько пуль, когда ночью пытался вырезать каждого из них по одному! Я ползал в грязи, поджигал здания, я столько бензина за всю свою жизнь не израсходовал, сколько было в ту ночь! Я своего лейтенанта… по частям… я просто хотел, чтобы хоть кто-то… хоть одна живая душа могла прикрыть мою спину… в этот момент… но они все… они все были мертвы, — Айгнер размазал локтем слёзы по лицу. Локхарт мягко провёл пальцами по его лицу и слегка покивал, показывая, что слушает. Вампир взял двухсекундную паузу, чтобы вдохнуть табачный дым. — И всё это! Все эти подрывы, убийства, я как блядский Тарзан ползал по деревьям и крышам, чтобы только убедиться, что здесь больше никого не осталось! Ты знаешь, я… я ведь поджёг их всех заживо, когда большая часть надзирателей спала, а остальных зарезал или застрелил. Как уж повезло… — он устало выдохнул. — А потом я… я пробрался к их радиовещанию… дозвонился до наших, и они… они… они просто сказали, что не могут выслать нам эвакуацию! Не могут! Нас было двадцать! Двадцать человек! Мы вошли бы в один! Один ёбаный вертолёт! Им было жалко для нас даже вертолёта! — Нир в ярости смял окурок. — Я вёл этих людей как ёбаный мессия — сорок дней, блять, через джунгли! Измученных, оголодавших, неспособных о себе позаботиться! Из двадцати человек дошли трое! Остальные скончались по дороге от переутомления, ран, болезней или голода! Самые сильные и здоровые при всём своём желании не могли достать еду на всех, потому что нас всех мог прикончить один ебучий леопард! Одна ядовитая змея! Один малярийный комар! Из троих выживших ещё один скончался в госпитале! И знаешь, что мне сказали? Что сказал мне родной отец, глядя в глаза?! — во взгляде военного появилось почти бешенство. — Он сказал мне: «Отличная работа, Михаэль. Ты получишь медаль Конгресса». Медаль, блять, Конгресса! Жизни двадцати человек, включая мою, стоили медали Конгресса! А знаешь, что самое жуткое? — он сжал кулаки так сильно, что аж костяшки хрустнули, злая слеза скатилась по щеке. — Что в тот момент я был горд собой. Я так радовался своей заслуге, своему достижению, что я в одиночку смог это сделать. И я ни на каплю не утратил этой слепой веры. Ни на мгновение. До тех пор, пока мне не дали приказ бросить умирать под пулями часть своего отряда, — пробудившийся было Зверь в глазах Айгнера потух, и он ткнулся лбом в плечо офицера. — И даже тогда я… пытался их оправдывать. До самого конца. Он умолк и тихо расплакался. Слёзы были лучшим завершением подобного рода проблем, потому что флэшбеки у вампира случались редко, но заканчивались обычно звериной яростью или истерикой — неудивительно, что он бежал к мадам Нгок в такие моменты: боялся навредить кому-нибудь в таком состоянии. Мари покрепче его обнял, прижимая к себе и поглаживая по щеке. — Мне правда… очень жаль, что тебе и другим пришлось пройти через это, — произнёс он. — Я не представляю, каково это. Но я всегда готов разделить это с тобой и побыть в этот момент рядом. Нир ничего не ответил — лишь продолжил лить слёзы в его рубашку и беспомощно цепляться за плечи. — Не знаю, почему мне так плохо от этого. Уже почти двадцать лет прошло, — он словно пытался оправдаться. — Эй, твои чувства важны, хорошо? — полицейский обнял его ладонями за лицо и чуть приподнял на себя. — Такое никогда не забывается — и это нормально, что тебе всё ещё плохо от этого. Ты всё ещё человек, понимаешь? Зелёные глаза напротив сперва непонимающе мигнули, а затем военный увёл взгляд вниз, часто моргая из-за слёз. — И ты не должен стыдиться того, что ты человек. Твоя человечность — повод для гордости, — Локхарт постарался ободряюще и светло улыбнуться. Ты особенный, и ты правда заслуживаешь уважения и понимания — даже больше, чем другие. И никто из тех, кто считает ветеранов убийцами и головорезами, не имеет права так говорить, — он провёл по его щекам большими пальцами, стирая мокрые дорожки. — Особенно про тебя. Ты сделал всё, что от тебя зависело, и даже преуспел. Ты герой, понимаешь? Герой. У Айгнера снова задрожали губы, а глаза заблестели, когда он поднял их на детектива. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь собраться с силами, но тот предупредил его вопрос: — Да. Правда герой. Я правда в это верю, — Мари прижался своим лбом к его. Вампир с надрывом всхлипнул, крепко зажмурился и обхватил его за шею, наконец-то позволив себе окончательно разрыдаться. Офицер сделал объятия крепче и даже разрешил себе воспользоваться этим мигом слабости, мягко коснувшись губами его щеки. Нир в ответ на это лишь зашёлся в надрывном вое, зарываясь носом ему в плечо. — Если ты чувствуешь, что тебе становится плохо, можешь приходить ко мне, а не к мадам Нгок. Я обещаю, мы вместе справимся, — уверил Локхарт.