панихида по святой тоске

Квартира, его маленькая милая нора, встретила нашего героя металлическим скрежетом, пылью и неприятным запахом. Лохматый комочек свернулся ничком на купленной за пятьсот йен подстилке, не дождавшись горячо любимого хозяина и миски сухого корма, которая, будучи пустой, откатилась в сторону от открытой двери. Имени ему Такемичи так и не дал. Тяжело вздохнув, он подобрал чашку и поставил в угол, чтобы не мешалась — на полу и так много лишнего, незачем разводить чрезмерный кавардак, мусор хоть и есть, но он валяется на том месте, где его оставили. Обогнув матрас, в котором зачастили стрелять пружины, он примостился к стеклянному окну, около выхода на балкон, через щели которого в помещение задувал прохладный вечерний воздух. Денег на вентиляцию нет, вот её дешёвый аналог. Пошарившись в карманах брюк, он нащупал пачку дешёвых сигарет, которая была чересчур тонкой и помятой. Но, к счастью, не пустой. Прикурив один табачный свёрточек, он протяжно промычал, обречённо свесив голову вниз и превозмогая желание выдохнуть, чтобы едкий дым не саднил глотку. Вся жизнь идёт под откос, а он радуется, что мужчина, с которым они в детстве самозабвенно рассекали улицы на одном байке, не сломал ему хребет, несмотря на то, что возможностей было чересчур много. В памяти Ханагаки ещё теплились знания об этом человеке — Манджиро Сано был ужасным эгоистом. Если он хоть раз произнесёт «Теперь мы с тобой друзья!» — это будет сродне смертному приговору, ведь эти слова обрекают на то, что ты станешь его ценной игрушкой, с которой он не пожелает расстаться даже под предлогом смерти. Ощущать на себе жадный взгляд, цепкие ревнивые руки на плечах, слышать постоянное, пресловутое и неизменное «Мучи» и бежать на первый же зов, как верный, но безвольный пёс, однако, утомляюще.

Такемичи не выдержал.

Ушёл, сбежал, исчез с радаров и теперь тянет поломанную телегу своей жизни. Закончив школу, переехал к друзьям, у которых параллельно и зарабатывал: постоять на шухере, приклеить пакетик под оконный карниз, побыть трип–ситтером вечерком. Но увязать в подобном по уши и надолго не собирался, к товару прикоснуться даже не смел, хоть и предлагали — опять пропал, оставив на прощание вызов полицейских. Раз он до сих пор на работе, значит не рассказали. Или, может, просто не поверили. Тогда, по крайней мере, было весело, а сейчас… сейчас всё точно также складывается неказисто, уродливо и неумело, но радости от происходящего нет.

Он один.

На его палец упала горстка тлеющего пепла, которая, заставив болезненно пискнуть, вывела из потока мыслей, разъярённым вороньём мечущегося внутри черепной коробки и разрывающего плоть когтями. В окно ударились, разбившись в дребезги, первые крупные капли, отдавшиеся в душе чем-то тяжёлым, но поломанным. Пора ложиться спать под звуки дождя.

«если хочешь умереть, то пойди и сдохни»

Утро началось с опалённых солью слёз и вспыхнувшими языками пламени щёк. Из магазинчика DVD-дисков от температуры лопались стёкла и слышались посмертные женские крики. Он сгорал, объятый зловонием жжённого пластика, поглощая человека внутри полностью, без возможности выбраться, спастись, умолять о помощи. Отчуждённые прохожие, как мухи на варенье, сошлись, в изумлении прикрывая ладошками рты, и даже не пытаясь что-то сделать. А Такемичи сидел на холодном асфальте, отброшенный взрывом, и молча кричал. Кричал из-за боли и испуга, но никак не из-за того, что его администратор коптится заживо. Через пол часа всё стихнет, приедут пожарные со скорой, укутают его в серое покрывало, а после отпустят, как только обугленные угли вывезут на носилках, укутанные чёрной тканью. Сегодня на работу он не пойдёт. По новостям пустят то, что пожар произошёл из-за плохой проводки, но Ханагаки лишь тихо возмутится — он не настолько слюнтяй, чтобы не сообщить о проблеме. Кроме этого гадюшного магазина дел у него не было. Возвращаться в коморку, добровольно оказаться в ловушке четырёх стен и захлебнуться одиночеством не хотелось. Слегка похрамывая, он поплёлся ко вчерашней скамейке, дабы подвергнуться иллюзии, в которой его кто-нибудь окружает. Находясь в расстроенных чувствах, он понял, что как таковой печали не было. С той женщиной у него никогда не имел хороших отношения, но… она всё равно была человеком. Была живой. Какого это — чувствовать физически, как твои трескаются кости, лопается кожа, разрываются лёгкие из-за недостатка воздуха? Превратиться в пепел настолько легко? Представляя себя на её месте, он не услышал приближающиеся шаркающие шаги. Триггером для животного испуга была возникшая худая ладонь на собственном плече. Дёрнувшись, он остекленевшими глазами встретился с бездонным, колюче ледяным взглядом, от которого душа свёртывалась клубком, жалобно поскуливая. — Мучи.? — вполне правдоподобно отыгрывая сдержанное изумление, обратился новоприбывший к рефлексирующему мужчине, чутка сжимая длинные пальцы на чужой плоти. — Что ты здесь делаешь? День только начался, а Такемичи уже был готов реветь навзрыд. К выходному дню он бы морально подготовился к подобной встрече, но сейчас, когда дрожь в пальцах до сих пор не прошла, ощущение происходящего назвать спокойным нельзя. Сглотнув кислый ком слюны, он попытался выдавить улыбку, но было больше похоже на судорогу мышц: — Доброе утро, Манджиро. — На ватных ногах стараясь подняться, чтобы нормально поприветствовать, он не устоял, рухнув вниз. Но его моментально подхватил рядом стоящий человек, навязчиво прижав к себе. Без слов беспокойства или нравоучений, он молча разглядывал болезненно бледную гримасу неприятного удивления на лице нашего героя. Из-за изучающего взгляда и непрекращающейся близости на ум его пришла только одна мысль: «Лучше бы упал». Оттолкнуть, вытянуть из себя неловкий смешок и «спасибо», начать обыденный разговор о погоде сил и желания не было. Он продолжал, как тряпка виснуть на чужих руках, даже глаза прикрыл в попытке больше не видеть, не осознавать ситуацию, но медленное еле тёплое дыхание портило всё. Где-то слева послышался детский смех, справа тонкий звоночек над дверью пекарни сообщил, что кому-то захотелось булочек с клубничным джемом, а вокруг безостановочный монотонный гул голосов, но рядом лишь тишина, словно их отрезали, вырезали с общей картины.

Тревога — самое пошлое чувство.

Она пожирает тебя изнутри, заставляет гнить и радуется тому, какой же ты жалкий. Если будет на то воля, она потыкает твою хладную тушку палочкой. А на помощь никто не придёт, ты с ней наедине, в твоей собственной голове, уютно располагающейся под лезвием гильотины. Тело Ханагаки никто не отпускал, Майки лишь ослабил хватку и переместил ладони на предплечье, словно боясь, что он от него убежит, опять бросит его. — Не хочешь сходить перекусить? — вдруг раздалось тихое, чуть ли не над самым ухом. — Выглядишь не очень, я угощаю. Наш герой на секунду обомлел. Они договаривались на грёбаное воскресенье, так почему он спокойно приглашает его, если сейчас должны идти рабочие часы? Почему, что он вообще здесь делает? — Я видел, что произошло, — ответили ему на неозвученный вопрос тоном невозмутимым, от которого подступила желчь по самые гланды. Словно погибшая женщина не более, чем сломавшаяся кукла, — и вызвал пожарных. Как подобное характеризовать Такемичи не знал. Молодец, герой, но выгляди ты хоть чуточку живее и эмпатичнее, может, он бы и поверил, что сей поступок от чистого сердца. Послав к чёрту моральное опустошение, он пересилил себя, заставив поверить в то, что наггетсы в какой-нибудь забегаловке порадуют если не его состояние, то вкусовые рецепторы. Слабо кивнув своим доводам, он всё-таки отважился отпрянуть от собеседника на пол шага, имитируя потягушки. Затёкшая спина радостно прохрустела в одобрении. Правда, когда его галантным жестом пригласили на заднее сидение крайне дорогого автомобиля даже на вид, он засомневался, что обедать ему предложат в каком-нибудь бургер кинге. Рядышком, намеренно вплотную, с ним уместился Сано, положив ладонь на его бедро, словно самого себя уверяя в том, что вот он, сидит живой и тёплый рядом с ним. Наш герой, в отместку, лишь сжался как ёжик, стараясь об этом не думать — бывший командир и раньше был до стыдобы тактильным, будет странно, если такая сильная привычка пропадёт бесследно. Подозрения подтвердились с колоссальной силой — выйти ему предложили перед огромным зданием, относительно блёклом при утреннем холодном свете, но всё равно кричащем во всё горло, что его порог не переступала нога среднестатического клерка. А Ханагаки был тем, кто находился ещё ниже этой ступени карьерной лестницы. Глаза разбегались от одной сияющей духом богатства вещицы интерьера до другой, пока его, тусклого и крамольного на общем фоне, вели чуть ли не под ручку к столику. Фразы о том, что он забронированный, наш герой не услышал. Меню было подстать всему ресторану, но желание есть отбило на корню — некоторые блюда имели по семь цифр за раз, поэтому пришлось, долго отнекиваясь, всё же выбрать что-то менее респектабельное из курицы. — Здесь подают хорошую крольчатину. — Как бы невзначай обронил Майки, самому себе заказав лишь чёрный кофе. — Мне кролики нравятся больше живыми, нежели в виде блюда. — Издав нервный смешок, оправдался Такемичи, боясь даже дышать на то, что предстало на его тарелке, слишком уж оно заявляло о том, что он не должен сметь порочить его своим холопьим ртом. Есть пришлось в тишине — мужчина, который привёл его сюда, сохранял тревожное молчание, наблюдая за спутником перед ним. За взглядом, движениями рук, количеством прожёвывания пищи. Удивительно, что под таким напором нищему из двухэтажки кусок в горло залез. Дальнейший план действий был прост до безобразия: съездить в пекарню за рыбками-печеньками, сходить на сеанс популярного боевика, сгонять на другой конец города по «одному важному делу», которое он благочестиво просидел в авто. И всё за счёт другого человека. Сегодня также прощались у той жалкой кафешки. Были всё те же объятия, слова прощания, но Сано выглядел более довольным, чем тогда. — Не беспокойся об утренней ситуации, я обо всём позабочусь. — Покровительственно ровным голосом заверил он уставшего от происходящего за день ужаса Ханагаки, на такой ноте удаляясь. На все невнятные и промямленные попытки разузнать, что это под собой несёт, он буквально отмахнулся в прощальном жесте. Наш герой был на грани истерики. Не то от того, что понравившийся ему персонаж в фильме погиб, не то от самого факта просмотра. Было непривычно и как-то неправильно приятно осознавать, что кто-то готов ради тебя тратиться. Но обо всём стоит хорошенько подумать только после тёплого душа, иначе он свалится от усталости прямо здесь. Правда, когда он переступил порог, упасть захотелось вовсе не из-за болей в ногах, а от обстановки. Всё было на своих местах, за исключением его вечных товарищей — мусора и хлама. Даже щенок прикорнул в углу сытый, если судить по полузаполненной миске. Удушающий страх замельтешил роем ос в низу живота, подзывая желчь. Из-за холодного пота одежда начала липнуть к коже, что ухудшало, делало сильнее чувство уязвимости. Хотелось покинуть это место, забыть о том, что он имел к нему хоть какое-то отношение. Кому подобное пришло в голову? Зачем? Почему именно он? Придёт ли этот кто-то снова? В панике проверив ванную комнату и шкафы, он подметил на одной из полок внушительный конверт. В нём оказались деньги, чересчур много денег, и записка: «Я обещал.» Затошнило с удвоенной силой.