Вода и солнечный свет

Наполняя чайник на кухне, Оби-Ван разглядывал знакомую — если не сказать, неизменную — гостиную из-за стойки. Тот же выцветший синий диван напротив изогнутых деревянных полок и обшарпанного кофейного столика с его безжалостными углами. Древнее серое кресло и лампа для чтения в дальнем углу комнаты. Уставленный растениями подоконник и текущий с улицы оранжево-розовый свет корусантских сумерек. Туман, застилающий разум последние нескольких дней, к счастью, начал рассеиваться, и Оби-Ван стал полнее воспринимать своё окружение и смог сосредоточиться на нём впервые с тех пор, как получил травму. В памяти последние несколько дней скатались в один тёплый, нежный ком из подушек, ночных рубашек, солнечного света и чая. И Квай-Гона. Квай-Гона с его нежным смехом и добрыми глазами. Квай-Гона, который никогда не забывал добавить немного меда в чай Оби-Вана. Квай-Гона, который тихо что-то напевал своим растениям и Оби-Вану, когда думал, что тот спит. Квай-Гона, который не раз, когда вспыхивала боль, сжимал его в своих объятиях и ничего не говорил о его слезах или мучениях, которые, он был уверен, просачивались сквозь щиты. Квай-Гона, который последние несколько дней молчаливо делил с ним постель и, когда Оби-Ван с криком просыпался, прижимал его к своей груди. Уверенные удары его сердца напротив уха возвращали Оби-Вана к реальности. Оби-Ван смотрел на могучее тело Квай-Гона, пока тот присел, чтобы выследить заблудившуюся книжку, и не в первый раз поразился несоответствию его крепкой стати и глубоко нежной сути. Он был благодарен, будь проклят совет и их махинации, так чертовски благодарен за эту возможность побыть рядом с Квай-Гоном, что облегчение грозило выплеснуться за край. — Думаю, он полон, Оби-Ван. — Хм? — Оби-Ван моргнул и посмотрел на переполненный чайник. — И правда.— Он выключил воду и вытер чайник кухонным полотенцем, прежде чем поставить его на плиту. — Боюсь, удача не на моей стороне, — вздохнул Квай-Гон, нахмурив брови. — Могу поклясться, что она стояла на той же полке, что и Надвигающаяся Буря. — Он замолк, чтобы стряхнуть пыль с туники. — Она всё ещё у тебя? — спросил Оби-Ван, удивленный и тронутый. — Где же ещё ей быть? — Квай-Гон пожал плечами, так и не сумев до конца оттереть пыль. — Пойду посмотрю в спальне. Чай в шкафу позади тебя. Оби-Ван рассмеялся. — Да, я знаю. — Но Квай-Гон уже исчез в спальне, начинающейся сразу за небольшой обеденной зоной слева. Он слышал, как тот бормочет себе под нос: — Может, я одолжил её Мейсу? Но ведь он ненавидит поэзию. Квай-Гона, который с заботой хранил всякие безделушки, вроде модели боевого корабля, которую Оби-Ван собрал во времена своего падаванства. В самом деле, сентиментальный дурак. Квай-Гон Джинн, мастер-джедай, один из самых искусных дуэлянтов в ордене, — будь он вооружён световым мечом или словами, — прославившийся во всей галактике своим дипломатическим талантом, воплощение природной силы, теперь, как заключил Оби-Ван из глухого удара и скольжения дерева по ковру, рылся под кроватью. Оби-Ван улыбнулся про себя и начал копаться в груде разных банок и пакетов в кухонном шкафу. Сила, как он скучал по всему этому. По тихому времени, которое они делили наедине друг с другом. По беспорядочному набору керамических кружек и баночек с ложками, а также по тому, как Квай-Гон никогда ничего не маркировал, утверждая, что может отличить чай по запаху. По тому факту, что на его кухне водилось по три разных сорта меда, но почти никогда не было молока. По немного рваным кухонным полотенцам, по облупившейся глиняной посуде, которую он помнил с юности. В этот момент ему стало почти физически больно от того, как сильно он хотел снова стать двадцатичетырехлетним юношей и по-прежнему жить с Квай-Гоном в те лучшие и самые яркие дни своего ученичества, с его лёгкой и комфортной близостью. Близостью, столь сильно подорванной за последние несколько лет и столь резко и с облегчением возвращённой в уединённости последних дней. Он винил войну. Но это было не ново. Он во многом винил войну. Он хотел бы, чтобы Квай-Гон был с ним на поле боя, на мостике «Переговорщика», рядом с ним во время схватки, и не только тогда, когда их миссии совпадали, а всегда. Не то чтобы он не доверял себе или чувствовал, что нуждается в руководстве Квай-Гона: он знал, что масштабное стратегическое планирование не было сильной стороной Квай-Гона, таланты которого заключались в моменте, в сложных переговорах, в чтении чужих эмоций и побуждений, в беседе или драке. Дело было в том, что Оби-Ван никогда и ни с кем не ощущал такого единства, как с ним, и он скучал по этому чувству, отчаянно скучал по нему самому, особенно в эти дни, когда сохранение баланса давалось ему лишь путём упорства и абсолютной решимости. Они потеряли так много джедаев, так много клонов, так много гражданских. Целые планеты были опустошены, звёздные системы разграблены, население порабощено сепаратистами. Давняя склонность Дуку к насилию, когда-то сдерживаемая Орденом, получила полную свободу действий и ресурсы сотен союзников. Масштабы разрушений и потерь разумных существ были непостижимы. Оби-Вану, помоги ему Сила, пришлось прекратить попытки обработать потери с точки зрения разума и позволить числам скользить перед глазами, как очкам в азартной игре, ничего не значащим и неважным. До некоторой степени он понимал позицию Квай-Гона по поводу войны, даже если она приводила его в ярость — или, по крайней мере, раньше приводила. Люди умирали, и у них был долг, каким бы уродливым, грязным и мрачным он ни являлся. Оби-Ван понимал, особенно сейчас, каково это — столкнуться с бесконечной тьмой и насилием, балансируя на краю бездны отчаяния. Он не стал бы обрекать столь многих в галактике на такую участь. И они знали, что Дуку пал. Сражение с Дуку и Гривусом было сражением с тёмной стороной. Но, возможно, Оби-Вану было легче отмахнуться от слов своего грандмастера на Джеонозисе: «Сенат под контролем владыки ситхов, Дарта Сидиуса». Он чувствовал в Силе, что Дуку лжёт, пытаясь манипулировать Квай-Гоном. Квай-Гон тоже это чувствовал, но также он чувствовал и долю правды, и именно эта правда пустила корни, углубляя убежденность Квай-Гона в том, что борьба за Республику слишком близка к борьбе за ситхов. В этой войне без героев и победителей Квай-Гон отказался от своего долга и брался только за спасательные миссии, миссии по оказанию помощи, миссии беженцев и за всё, что было связано с защитой прав клонов. Оби-Ван уважал его работу, правда уважал (Сила знала, как он благодарен, по крайней мере, за то, что Квай-Гон не покинул Орден вместе с остальной частью Раскола), но он также чувствовал, что Квай-Гон мелочится и цепляется за иллюзию сохранения чистых рук и морального превосходства, на которые ему претендовать не приходилось. Квай-Гон был самым упрямым человеком в мире, и такой уж была сделка, которую он заключил с Йодой много лет назад. Так что Оби-Ван стоял плечом к плечу в битве с Коди, Энакином и Асокой, но почти никогда с тем человеком, которого он больше всего на свете желал видеть рядом. Оби-Ван смирился с этим, но это не значило, что ему это должно нравиться. И если он имел трудности с тем, чтобы простить Квай-Гона за то, что тот добровольно оставил его одного (он избегал слова «бросил», что бы ни говорил его целитель разума), что ж, в этом тоже не было ничего нового. Он давно понял, что Квай-Гон может быть таким же непоколебимым, как ледяные горы Хота, и потому решил, что лучше сохранить мир между ними, даже если ценой ему будет подавление собственных чувств и постоянно растущая дистанция. И вот, наконец, трещина, которую они заделали после Набу, спустя десять лет вскрылась снова и теперь непреклонно расширялась, разрушаемая молчанием и временем. И все же вот они. Оби-Ван заваривал чай в единственном месте, где действительно чувствовал себя как дома. Квай-Гон был рядом с ним в неком санкционированном советом творческом отпуске и даже не сопротивлялся ему. Не сопротивлялся, потому что хотел быть здесь с ним. В свои лучшие дни Оби-Ван знал, что сомнения, страх и стыд из-за того, что Квай-Гон не хотел его почти двадцать лет назад, исцелились. Но, словно старая травма из-за стресса или во время непогоды, боль могла вновь дать о себе знать. Присутствие Квай-Гона было бальзамом от боли, эффект которого было заметен прежде всего по её облегчению. Впервые за долгое время у Оби-Вана появилась надежда. Чайник начал свистеть, сначала прерывисто шипя, потом становясь всё громче. Его взгляд всё ещё был устремлён на шкаф, колеблясь в выборе чая. Выключив конфорку, он вернулся к осмотру коллекции. Рука сама потянулась к пряному сапиру, и, открыв банку, он вдохнул знакомый землистый запах. Он достал две керамические кружки, сине-зеленую и пурпурно-черную. Начал отмерять чайные листья. Коди, подумал он, вероятно, очень понравится этот чай. На «Переговорщике» у них были только дешевые заменители. Надо бы сделать заметку, чтобы взять с собой немного, когда придёт время возвращаться. Ещё не закончив со второй кружкой, он заметил, как дрожит рука. Какое-то время он смотрел на неё, желая, чтобы это прекратилось. Диапазон зрения сузился, края начали расплываться. На лицо будто что-то надавило, грудь загорелась огнём. Ему было нечем дышать. Нечем дышать. Нечем дышать. Отчаянно цепляясь за стойку, он чувствовал, как по конечностям растекается туман. Закружилась голова. Он услышал, как что-то грохнулось об пол, а затем позади него появился Квай-Гон, зовя его по имени, прижав руки к его бокам и поддерживая его. — Вдыхай, Оби-Ван. Ну, давай же. На медленный счет. Один, два, три, четыре. И выдыхай, один… Он слышал дыхание Квай-Гона и чувствовал, как его борода касается правого уха, тело позади казалось сплошным твёрдым теплом. Он попытался вдохнуть через нос, но когда это не сработало, распахнул рот. Квай-Гон посылал ему спокойствие через Силу, но его щиты были подняты, и он не мог принять его. Не мог. Не заслужил… Наконец, жжение в груди стало невыносимым, комната вокруг потемнела, и он соскользнул на пол, уже не чувствуя ничего, кроме обнимающих его рук Квай-Гона.