Вода и солнечный свет

Даже найдя некоторое внутреннее умиротворение, к себе в покои Квай-Гон возвращался изнурённым. Проблема его осталась совершенно неразрешённой, но, по крайней мере, он сдался своим чувствам. Заставить их исчезнуть он не мог, но то, что с ними делать, ещё оставалось в его власти. То есть ничего. Ну, ничего и переселение на диван. Когда он вошел, свет был приглушён. Оби-Ван оставил ему заварник чая, завернутый в чехол, который, как он смутно помнил, Оби-Ван связал ещё во времена падаванства Энакина. Должно быть, он откопал его где-то в глубине шкафчика, потому что сам Квай-Гон не видел его много лет. Там же лежала записка с пожеланием ему успокаивающей медитации и с просьбой хорошо выспаться. Дверь в спальню была приоткрыта, но света не было. Квай-Гон осторожно нырнул внутрь, не желая будить Оби-Вана, и схватил из шкафа подушку и одеяло. На спящего мужчину он не мог даже взглянуть. Любовь и стыд, отвращение и желание смешались в его груди безнадежной массой. Он тихо закрыл за собой дверь и соорудил импровизированную постель на старом диване. Сбросив ботинки и верхние туники, отправился во фрешер, чтобы почистить зубы, и всё время не мог отвести глаз от зубной щетки Оби-Вана, стоящей в том же стакане. От пояса и верхней туники, оставленных его бывшим падаваном висеть на задней стороне двери. От его рыжих волос, кое-где прилипших к раковине. Он был повсюду — точно так же, как когда был учеником Квай-Гона, но теперь всё было иначе, потому что Оби-Ван желал его, а он желал Оби-Вана, и их близость больше не была невинной. Он не мог притворяться, что это была простая платоническая любовь. Выплюнув зубную пасту, он едва ли не выбежал из ванной. Чай остался нетронутым. Устроившись на диване как можно удобнее, он погрузился в прерывистый и беспокойный сон. Через несколько часов его разбудил яркий свет, льющийся из спальни, и звук голоса Оби-Вана. Тот стоял в дверях, закутанный в одеяло, на фоне блёклого освещения выделялся лишь его тёмный силуэт. — Квай-Гон? Что ты там делаешь? — В голосе Оби-Вана звучали удивление и замешательство. Квай-Гон вздохнул, внутри всё сжалось от охвативших его чувств. — Ложись спать, Оби-Ван. — Ну что за глупости. Утром у тебя будет всё болеть. — Всё нормально, Оби-Ван. Я не хотел тебя будить. — Что ж, я уже проснулся. Идём в постель. — Я… я не могу, — выдохнул Квай-Гон. — Квай-Гон? В чём дело? — Теперь в голосе Оби-Вана была заметна слабая, но безошибочная дрожь. — Ни в чём. Я просто… — Хочешь поспать на диване? — Квай-Гон практически слышал, как Оби-Ван изгибает бровь. — Да? — Перестань мне врать, — строго сказал Оби-Ван и, пересёкши комнату, опустился на колени перед лицом Квай-Гона. Квай-Гон снова вздохнул и, закрыв лицо руками, взмолился: — Прости, Оби-Ван. Пожалуйста, вернись в постель. Поговорим утром. — Ничего ведь не изменилось, Квай-Гон, — прошептал Оби-Ван, взяв руки Квай-Гона в свои и оторвав их от его лица. — Я всё тот же человек, каким был сегодня днем. И ты тоже. Квай-Гон не мог найти в себе сил и посмотреть на него. — Дело не в тебе, Оби-Ван. Мне показалось, что так будет лучше. Если держать дистанцию. — Дистанцию? О чём ты говоришь? У нас были годы дистанции. Мне не нужна дистанция, — встревоженно заявил Оби-Ван. Квай-Гон закрыл глаза и вздохнул. Его сердце сжалось. — Зато она нужна мне. Оби-Ван дёрнулся назад, словно от удара, но рук Квай-Гона не отпустил. — Почему? — тихо и тяжело обронил Оби-Ван. — Почему сейчас? — Ты знаешь почему. — Первые искры гнева сделали его тон жестче. Одним быстрым движением Квай-Гон сел и вырвал свои руки из хватки Оби-Вана. — Нет, не знаю, — запротестовал мужчина, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Я знаю только, что задал тебе вопрос, который тебя смутил, и с тех пор ты от меня прячешься. — Не заставляй меня говорить это, падаван, — прорычал Квай-Гон, опуская голову на руки и упираясь локтями в колени. Конечно, Оби-Ван знал. Должен был. — Что говорить? Сдавшись, Квай-Гон покачал головой. Оби-Ван придвинулся ближе, но не прикасался к нему. Сделав глубокий вдох, молодой мужчина потянулся сквозь Силу и легонько постучал по щитам Квай-Гона. — Что бы это ни было, позволь мне помочь. Мы должны поговорить об этом, Квай-Гон. Он знал, что Оби-Ван прав, но ему было слишком стыдно говорить — слишком стыдно и слишком страшно смотреть на человека, которого он любил больше, чем мог себе представить, и рассказывать ему, как он его предал. — Прошу. Я только что снова нашёл тебя. Я не смогу вынести новой разлуки. Тем более сейчас, когда каждый день может стать последним. При этих словах голова Квай-Гона дёрнулась вверх, и он посмотрел в глаза Оби-Вана, сияющие непролитыми слезами. Сила, в них было так много любви. Так много любви, что он едва мог дышать. Любви и печали. Одиночества. Горя. И страха, граничащего с болью. Сердце разрывалось на части. Как он мог оставить своего Оби-Вана один на один с этой болью? Гнев, страх и стыд улетучились, и его щиты рухнули. Он потянулся к лицу Оби-Вана. Мягкая борода другого мужчины коснулась его рук, и он потянул его вперёд, прижался лбом к его лбу. На своем лице Квай-Гон почувствовал слабый прилив воздуха от задушенного вздоха, и вскоре его руки стали мокрыми от чужих слез. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Оби-Ван очень тихо, но Квай-Гону не нужно было его слышать, он и так был весь окутан чувствами Оби-Вана, тёплыми, яркими и ошеломляющими своей глубиной. Глаза Квай-Гона наполнились слезами. Шестьдесят лет он нёс свои одиночество и долг, стремился быть с кем-то, и шестьдесят лет ему говорили, что он просит слишком многого, что он рискует привязаться, что он заигрывает с Тьмой. То, что он больше не верил в это, значения не имело, ведь какая-то тёмная, скрытая часть его всё ещё чувствовала стыд за свой детский идеализм. И то, как он думал о любви, тоже не имело большого значения, ведь все остальные вокруг него сдерживали себя. Потому его вера в любовь иссыхала и чахла, и вот Оби-Ван, который во всём остальном был совершенным джедаем, топил его в этом запретном чувстве, говорил о нём вслух. Он был унижен и поражен храбростью своего падавана. Оби-Ван обнял его, и Квай-Гон зарыдал, сжав тунику своего падавана и всхлипывая так, словно его сердце вот-вот разорвется. Оби-Ван пригладил его спутанные волосы и прижался губами к макушке. Когда он заговорил, задушенно из-за собственных слёз и волос Квай-Гона, его голос всё равно звучал твердо и убежденно. — В своей медитации я обнаружил следующее: от любви не может исходить ничего плохого. По-настоящему плохого. Это единственная эмоция, которую я не могу отдать Силе. Она для тебя. Я отдаю её тебе. — Оби-Ван, — голос Квай-Гона сорвался, хриплый и дрожащий. — Я никогда этого не говорил. Потому что совет… после Ксанатоса. — Я знаю. И я не думаю, что мне нужно было это услышать. Я и так это чувствовал. — Почему сейчас? — прошептал Квай-Гон. — Я не могу допустить, чтобы ты думал, что то, что происходит между нами, это что-то плохое или неправильное. — Оби-Ван, — начал Квай-Гон, откидываясь назад и глядя своему бывшему падавану в глаза. — Я борюсь не с любовью. Просто есть… разные виды любви, и некоторые из них… Часть из того, что я чувствую к тебе, — это предательство. Когда-то моя любовь к тебе была отеческой, а теперь… — Это изменилось. — К моему великому стыду, да. — Квай-Гон опустил взгляд на свои руки. — Я всё ещё чувствую её там. Так же как чувствую и другие виды любви. И желания, способные выразить эту любовь… — Оби-Ван приподнял подбородок Квай-Гона, чтобы тот посмотрел ему в глаза, но Квай-Гон не мог вынести той надежды, что горела во взгляде Оби-Вана. Он закрыл глаза и сделал медленный, глубокий вдох. Когда Оби-Ван попытался обхватить ладонью его лицо, Квай-Гон осторожно взял его руку в свою и убрал её. Открыв глаза, он взял ладони Оби-Вана в свои и заставил себя встретиться с ним взглядом. — Это неправильно, Оби-Ван, — серьезно сказал Квай-Гон. — Я не могу осквернять наши отношения этим. Я должен обдумать это и отпустить… прежде чем мы снова сможем быть рядом. — Почему? — встревоженно закричал Оби-Ван, его решимость рушилась. — Как ты можешь ненавидеть и отвергать то, чего я хотел и на что надеялся последние двадцать лет? — Мне жаль, Оби-Ван. Мне очень жаль. — В мольбе он склонил голову к их соединенным рукам. — Я не понимаю, — сказал Оби-Ван почти самому себе. Его голос звучал отстранённо и грустно. — Я не был твоим падаваном больше десяти лет. Я выше тебя по рангу. Что не так? — Дело не только в дисбалансе власти. Наша общая история и... — Что тебе говорит Сила? — внезапно спросил Оби-Ван, и в его голосе снова зазвучала надежда. — Я… не могу сказать. Живая Сила молчит об этом. — Это было правдой, не то чтобы Квай-Гон знал почему, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты, когда пытался спросить совета у Силы. — Хм… — Настала очередь Оби-Вана вздыхать и закрывать глаза. Он осторожно высвободил свои руки и принял позу лотоса. В комнате стояла совершенная тишина, если не считать отдаленного гула спидеров в темноте. Квай-Гон присоединился к нему в позе для медитации и снова попытался прочесть Силу, но не смог различить ничего, кроме собственных смятения и глубокой вины за боль и отчаяние, которые ему пришлось наблюдать на лице своего падавана несколько мгновений назад. Во время медитации лицо Оби-Вана приобрело безмятежность, которой Квай-Гон мог только позавидовать. Наконец младший мастер заговорил. — Возможно, Квай-Гон, ты просто не слушаешь. Я чувствую её, и она поёт. — Его ресницы затрепетали, перед тем как он открыл глаза, рука снова потянулась к Квай-Гону. — Позволь мне помочь тебе. Мы найдём ответ вместе. Квай-Гон сглотнул, пытаясь проглотить комок в горле. — Я не готов, Оби-Ван, — мягко сказал он полным сожаления голосом. — Я понимаю, — со вздохом ответил Оби-Ван. — Мне лучше уйти. Нечего тебе напрягать спину. К тому же ты, наверное, хочешь побыть один, как бы меня это ни огорчало. — Хочу — это не то слово, которое приходит мне на ум, но да. Думаю, мне нужно время. — Я ждал двадцать лет. Могу подождать ещё немного. — Улыбка Оби-Вана была задумчивой, а глаза полны любви. Он медленно поднялся на ноги. — Не питай надежд, Оби-Ван. Пожалуйста. Я… уже всё решил. — Я позабочусь о своём сердце, Квай-Гон, а тебе предоставлю заботу о твоём. Я лишь прошу тебя изучить Силу и свои чувства. Я доверяю тебе. И люблю тебя. Ничто и никогда этого не изменит. — Напоследок его рука нежно сжала плечо Квай-Гона. Квай-Гон кивнул, не в силах вымолвить ни слова сквозь слезы благодарности и сожаления. Он не заслужил этого прекрасного человека и его щедрое сердце. Оби-Ван развернулся, чтобы уйти, и на мгновение Квай-Гон чуть не схватил его за руку, чувствуя, как сердце разрывается от вида его удаляющейся фигуры. Обернувшись, Оби-Ван улыбнулся своей светлой и грустной улыбкой. — Сейчас и узнаем, сколько вещей Энакина перекочевало обратно в мои покои. Не удивлюсь, если в моей гостиной будет валяться половина икс-винга. Квай-Гон расхохотался, и у него перехватило горло. — Увидимся завтра, Квай-Гон. Квай-Гон кивнул. — Увидимся, Оби-Ван.

***

Квай-Гон так и остался спать на диване, зная, что его постель хранит запах Оби-Вана.

***

На другой стороне храма Оби-Ван рухнул на свою холодную и пустую кровать и заплакал так, как не плакал с тех пор, как его, тринадцатилетнего, отправили на Бандомир.