Вода и солнечный свет

Оби-Ван сам не знал, как смог добраться до своих покоев. Оглушенный и невидящий, он долго бродил по коридорам. Будь у него достаточно сил, чтобы обращать внимание на своё окружение, он бы возблагодарил Силу за то, что в столь поздний час поблизости не оказалось ни души и никто не увидел генерала Кеноби в сползшей с левого плеча мантии, рассеянно волочащего пальцами правой руки по стене, цвет которой в этом месте менялся с кремового на ярко-оранжевый. Шаг за шагом. Вдох за вдохом. Дойдя наконец до своих комнат, он автоматически вбил в панель код доступа. Дверь с шипением распахнулась, открывая вид на его апартаменты, тёмные и холодные, практически пустые. Заброшенные. Стоило переступить порог, как боль обрушилась на него, подобно лавине, заставив сдавленно всхлипнуть и чуть ли не согнуться пополам. Он мастер-джедай, ситх побери. Он в состоянии контролировать… Он не собирался… Должен был, должен был... Сапоги. Ему нужно было снять сапоги. Крифф. Он потерял равновесие и еле успел выставить руку, чтобы не удариться о стену. После глубокого вдоха ему удалось усесться на кухонный стул и дрожащими руками стянуть сапоги. Потребовалась вся его сила воли, чтобы не швырнуть их в стену. Теперь заставить себя встать и сделать еще один глубокий вдох. Невольно сжались кулаки. Каждая клеточка загудела от холодной, нерастраченной энергии. Он знал, что в Храме он в безопасности, в большей безопасности, чем где-либо ещё в галактике, и, тем не менее, чудилось, что вот-вот из-за угла на него обрушится бластерный огонь, или пушечный выстрел, или световой меч, или зайгеррианский кнут. Комната слегка закружилась. Он схватился за стол и с помощью Силы врубил весь имевшийся в помещении свет. Стиснув зубы, попытался выпрямиться, но внутри вдруг скрутило, сдавило, и возникшее в животе жжение удержало его в полусогнутом состоянии. Он подошел к раковине и повернул кран. Шум воды немного вернул его в реальность. Дал возможность сосредоточиться. Ещё один вдох, и он открыл ближайший шкаф, достал пыльный стакан и наполнил его. Вода медленно проникала сквозь сжатые губы. Сдавливающая боль нарастала, а чувство надвигающегося удара в спину становилось всё сильнее. Ему казалось, что на лицо и плечи что-то давит, словно кто-то усилил гравитацию. Нет эмоций, есть покой. Нет эмоций, есть покой. Нет эмоций, есть покой. Бред. «Эмоций тут навалом, криффов ты тролль», — крикнул он Йоде в своей голове, безмятежно восседающему на подушке для медитации. Слабость это, юный падаван. Привязанность. К боли ведёт она, а боль к гневу, а гнев во Тьму. Никогда раньше он не чувствовал себя таким потерянным. Осторожнее, Оби-Ван, должен ты быть со своим Мастером. Страсти нет, только безмятежность. Бред. Холодное, натянутое, как струна, напряжение нарастало. Он уже не сопротивлялся ему, а, наоборот, тянулся и раскрывался навстречу. Гнев. Страсть была, и последние двадцать лет его жизни это доказывали. И всё же в своей медитации он чувствовал, чувствовал, как Свет клубится вокруг него. Нутром ощущал, что любовь, радость и страсть, которые он испытывал к Квай-Гону, не могли вести его во Тьму. Совсем наоборот. Они казались священными. И это знание, это чувство он использовал, чтобы сосредоточиться. В тот момент он так сильно любил Квай-Гона, что уже не имело значения, хотел ли Квай-Гон его физически. К тому же Квай-Гон любил его в ответ. Квай-Гон любил его. И хотел его. Это он тоже чувствовал. Чувствовал вспышки вожделения, простые и понятные, и разрозненные образы Оби-Вана без рубашки, с взлохмаченными волосами, Оби-Вана, подмигивающего, Оби-Вана, сидящего в зале совета с ореолом солнца за спиной, Оби-Вана, наклоняющегося, чтобы снять сапоги. Он чувствовал желание Квай-Гона прильнуть к нему, позволить своим рукам задержаться подольше, прижать его к стене и накрыть его губы своими. И чувствовал страх, стыд и отвращение Квай-Гона ко всему этому. Но ведь это было хуже всего, да? Этого знания Оби-Ван не мог вынести. Оно причиняло ему боль и приводило в ярость. Можно было закрыть глаза на непринятие из принципа (Квай-Гон был известен тем, что уклонялся от правил, которым должен был подчиняться, и имел свод своих собственных, которым следовал неукоснительно), но отвращение… Правда была очевидна, и Оби-Ван пытался убедить себя в ней, и заключалась она в том, что Квай-Гон, конечно же, испытывал отвращение к себе, а не к Оби-Вану. Но это ранило, о, как же это ранило, глубоко, невыразимо, унизительно, безжалостно выдирало наружу старые чувства и старые страхи. Я ему не нужен. И никогда не был нужен. И это моя вина. Я сломлен, бесполезен, испорчен Тьмой. Я плохой. Как он мог это вынести? Видишь, как другие страдают из-за тебя? — хохотнул зайгеррианский капитан. — Ты зло, Кеноби. Даже другие джедаи бросили тебя. Никто за тобой не придёт. Смертью ты не отделаешься. Это слишком просто. Ты и дальше будешь страдать, потому что заслуживаешь страданий. Искушать мастера своего ты не будешь, падаван. Достаточно близко ко Тьме подошел он уже. Легкомысленны и опасны чувства твои. В тайне держи их. Но он ослушался. Посмел. И Свет не покинул его. Квай-Гон этого не почувствовал. Оби-Вана вырвало в раковину. Он отплевывался и тяжело дышал, пока вся только что выпитая вода не вышла. Жгучая боль в ноздрях показалась ему благословением, вернула его обратно в тело, в Храм, в сегодняшний день. Зрение прояснилось. Он сглотнул и снова наполнил стакан, прежде чем побрести в спальню. Осторожно поставив стакан на прикроватный столик, он рухнул на кровать. Подтянув к груди холодную подушку, он свернулся вокруг неё и зашептал себе в темноте... Меня зовут Оби-Ван Кеноби. Я родился на планете Стьюджон. Я попал в Храм в шестимесячном возрасте. Я никогда не знал свою мать. Никогда не знал своего отца. Никогда не знал своих братьев и сестер. Никогда не видел родной дом, кроме как на голоизображениях. Вся моя жизнь прошла в Храме. Я спал в общежитиях с другими детьми. Когда мне было три или четыре года, мы иногда съеживались вместе в одной кровати, пока воспитатели не видели. Бент плакала у меня на груди, пока я обнимал её. Она плакала, уткнувшись в мои волосы, когда обнимала меня. Гарен держал меня за руку в темноте. Это прекратилось, когда нам исполнилось шесть. Я не видел Бент два года. Не видел Гарена четыре года. Я никогда не говорил им, что люблю их, но я люблю. Квай-Гон взял меня в ученики, когда мне было тринадцать. Он стал центром моей вселенной. Я плакал у него на груди, а он гладил меня по волосам и говорил, что плакать нормально. Ему было трудно поверить, но я верил. Я влюбился в него, когда мне было шестнадцать. Я никому не говорил, кроме Йоды. Он велел мне вечно молчать об этом, иначе Квай-Гон ещё больше погрузится во Тьму. Квай-Гон сделал вид, что не знает. Он никогда не боялся быть рядом со мной. Теперь боится. И правильно делает. Знал бы он, как я хочу броситься ему на шею, как хочу прикоснуться к нему. Хочу прижаться губами к его губам и скользнуть языком в его рот. Хочу зарыться руками в его косы и потянуть. Хочу ощущать волосы на его груди напротив своей бороды, пока целую его. Хочу сжать наши члены вместе и гладить их, пока мы не растеряем всё дыхание в беспорядочных поцелуях, и он не выкрикнет моё имя. Хочу, чтобы он был внутри меня, двигался внутри меня, и хочу смотреть ему в глаза. Хочу царапать ногтями его спину и подаваться навстречу. Хочу кончить со вкусом его спермы во рту. Я хочу его всего. Теперь я один, в темноте, плачу в старую подушку в разгар войны. За два года я не провёл и недели без того, чтобы меня не обстреляли, не атаковали, не пытались взорвать или не сбили. Я был заключен в тюрьму и подвергнут пыткам. Я видел, как умирают мои друзья. Я видел, как Орден искажается, и чувствовал приближение Тьмы. И вот что меня сломало. Это выше моих сил. Это выше моих сил. Это выше моих сил. Нет страсти, есть безмятежность. Нет страсти, есть безмятежность. Нет страсти…