Вода и солнечный свет

Оби-Вану снился сон. Он снова сражался с Молом на Набу, только на этот раз жгучий удар красного светового меча пронзил его живот, и он упал, глядя как на краю шахты материализуется Квай-Гон, видел веселье в его жёлтых глазах, слышал его довольный смех. Потом он был скован, и удары кнута обрушивались на него один за другим, и это длилось и длилось, пока его зайгеррианскому господину не наскучило мучить его и он не переключил своё внимание на Квай-Гона, вонзив нож тому в глаз под аккомпанемент его ужасных криков. Вот он сослан обратно на Бандомир, только теперь как тридцатишестилетний мастер и генерал. Приговорён Йодой и Советом сгинуть в яме, полной драйгонов. Квай-Гон пытался помочь ему, он видел безысходные слёзы в его глазах, видел, как тот упал на колени, пока Дуку удерживал его. — Мастер, МАСТЕР, — всё кричал Оби-Ван, пока драйгоны кусали и царапали его плоть. Он не мог использовать Силу. У него не было светового меча. Рептилии шипели, грызли его и хлопали своими грязными крыльями, закрывая ему обзор. Дышать становилось всё труднее. Мастера уже нигде не было видно. Внезапно сжавшиеся на затылке руки Квай-Гона вжали его брыкающееся тело в грязь и удерживали там, пока Оби-Ван бился за глоток воздуха. — Так будет лучше, — приговаривал его мастер холодным голосом. — Ты подведешь. Я должен обучать его. — Ненавижу тебя, — кричал Энакин на раскалённой красной планете, пока сера и жар нестерпимо обжигали легкие. — Ты подведёшь нас, Кеноби. Подведёшь, и всю галактику опустошит тёмное пламя, — говорил Йода словно чужим голосом. С криками Оби-Ван проснулся и прерывисто задышал в подушку. Потянувшись через кровать, он в беспамятстве схватился влажной ладонью за холодные пустые простыни. Где Квай-Гон? В последний раз, когда его одолевали кошмары… О. Он ведь в своих покоях, в одиночестве. Словно тёмные волны, набегающие на берег, на поверхность сознания медленно выплыли воспоминания об их с Квай-Гоном разговоре. Воспоминания о его сердце, разбитом, залатанном и снова разбитом. Боль в груди и голове сделалась невыносимой, ломая, калеча и растворяя, как в кислоте. Проще всего теперь казалось просто уплыть глубже в свой разум, исчезнуть в Силе. Просто. Прекратить. Невозможно уже было отделить физические страдания от других мучений. Время как будто потеряло всякий смысл. Галактика сжалась до четырех серых стен и пустой постели, в которой он лежал, борясь с самим собой и беспомощно цепляясь за мысли, кружащиеся на грани между сном и бодрствованием. В один момент на него нападали прошлые отчаяние и стыд. В другой ему хотелось кричать о несправедливости осуждения, отвержения, оскорблений, сломленности. Он говорил сам с собой. Говорил с призраками Йоды, Квай-Гона, Энакина и Коди, Бейла Органы и безымянного зайгеррианского капитана, Дуку и Ксанатоса. Где-то на дне провала собственной никчемности ему вдруг вспомнилась Зигула: но не зов Тьмы, а собственные безысходность и страх. В конце концов, именно гнев дал ему силы выбраться наружу. В какой-то момент, несколько часов спустя, то погружаясь в мрачные сны, то вырываясь из их плена, он снова наткнулся на свой гнев, поджидавший его на самом краю его измученного разума. Многие джедаи спорили, является ли любовь привязанностью или нет, но, осознав всю силу своей любви к Квай-Гону и всю глубину потери самоконтроля, он не мог отрицать, что в какой-то степени всё равно нарушил кодекс. И впервые в жизни ему было всё равно. Погрязший в собственных неудачах в сдерживании и высвобождении своих чувств, сдерживании и высвобождении своей привязанности, он посмотрел на себя и свой мир со стороны и почувствовал прилив ярости от глупости правил, которые отрезали джедая, отрезали его самого от величайшего источника Света. Солнце за окном уже подсвечивало небо, окрашивая его чёрное полотно в пурпурные тона, и он вспомнил кое-что, что понял на Зигуле и позже забыл. Йода ошибался, всегда ошибался. Страсти Квай-Гона не тянули его во Тьму, а лишь крепче привязывали к Свету. На пустошах ситхов он ощутил это так же ясно, как и прошлой ночью в гостиной Квай-Гона. Он знал своего наставника лучше, чем любая живая душа, и не мог позволить своему страху, прежней боли и стыду стереть то, чем он жил, то, что он чувствовал последние двадцать лет: Квай-Гон любил его. Если и было во Вселенной что-то, на что он мог рассчитывать, так на эту истину. Отказ Квай-Гона разрывал его сердце и душу на части, но потоку эмоций, топивших его, было немало лет: теперь ему было уже не тринадцать, не восемнадцать, не двадцать пять, и давно остались в прошлом те дни, когда он только прибыл с Зигулы или Зайгеррии. И Квай-Гон был не прав, он просто всегда оставался собой: мудрым, добрым, красивым, уравновешенным, спокойным, но в то же время человечным, несовершенным, боязливым, неуверенным, порой эгоистичным, порой чёрствым. Возможно, со временем Квай-Гон поймёт его правоту. Возможно, нет. Пути Силы неисповедимы. Всхлипывая, Оби-Ван сосредоточился на дыхании и повторял себе, что всё, что ему нужно делать, это ждать. И хотя, вопреки мнению большинства, терпение не было в характере Оби-Вана, ждать он умел. Сглотнув новые слёзы, он зажмурил глаза и безропотно позволил печали и разочарованию омыть свой разум. Последней мыслью, посетившей его, прежде чем он снова погрузился в сон, стало то, что капитуляция дарует своего рода свободу. Оставалось надеяться, что в ней же он обретет и покой.

***

Резкое пробуждение застало Квай-Гона в одиночестве пустой гостиной, распластавшимся на холодном диване. Хронометр на полке напротив сообщил ему, что с тех пор, как Оби-Ван ушёл, прошло несколько часов. Что-то было не так. Он чувствовал себя неправильно. В груди набатом били сожаление и смутное чувство обречённости. При воспоминании о надежде и боли, увиденных недавно в глазах Оби-Вана, из него вырвался тяжелый вздох. О чём он только думал? Надо было попросить Оби-Вана остаться. Не то что бы он лез на него с просьбой заняться сексом. Кровать была достаточно большой для двоих. Они всё ещё были друзьями. В самом деле, что в этом было плохого? Он ведь любил Оби-Вана и доверял ему. Если он кому-то не доверял, то только себе. Это себя он боялся. Боялся своих чувств, своего тела и того, как оно может его предать. Не задержатся ли его прикосновения слишком долго? Не покажут ли его глаза горящее внутри него желание? Не будет ли у него, не дай Сила, эрекции? Теперь, когда он знал о существовании этих чувств, он не мог отключить их, подавить или выпустить в Силу. Он погряз в них. И никакие заверения со стороны Пло или самого Оби-Вана не могли убедить его в том, что они приемлемы, уместны или… Он и так принёс Оби-Вану много боли. Хотелось защитить его от этого, от самого себя. Но было ли это правильно? Или справедливо? Или возможно? Может быть, он защищал самого себя? Может быть, его настойчивое требование личного пространства привело только к тому, что он бросил Оби-Вана уже во второй, нет, в третий раз? Квай-Гону была невыносима сама эта мысль. Обречённо застонав, он сел и сморщился от боли в плечах и спине. В словах Оби-Вана была своя правда. Он был слишком стар, чтобы спать на диване. Глядя, как сквозь окна проникает свечение раннего рассвета, он натянул сапоги, наспех провёл пальцами по спутанным волосам и с тяжелым сердцем направился в комнаты Оби-Вана. В храме было тихо, как и всегда в этот час, так что никто не видел его, плывущего по коридорам с тёмными кругами под глазами и в мятой тунике. Даже встреться ему кто-нибудь, ему бы было всё равно, потому что все его мысли сейчас занимал Оби-Ван. Сияющий, безмятежный, уравновешенный Оби-Ван, покинувший его покои под прикрытием шутки и обещания увидеться с ним завтра. Порой джедайский фасад Оби-Вана бывал таким убедительным. Больно было осознавать, что он использовал эту маску против него, и еще больнее понимать, что это сработало. Впрочем, он подозревал, что скоро узнает, так ли это на самом деле. Дорога до покоев Оби-Вана, казалось, тянулась целую вечность, потому, наконец добравшись до них, он без колебаний ввёл защитный код и вошёл внутрь. Чужие щиты дрогнули: он тут же почувствовал страдания Оби-Вана в Силе. «Я стал их причиной, — подумал он с ужасом, — не я один, но всё же». Сделав глубокий успокаивающий вдох, он решительно открыл дверь спальни. Оби-Ван лежал, свернувшись на боку, сжимая подушку и прерывисто дыша во сне. Теперь, после почти недели, проведенной в одной постели, ему было несложно распознать, когда Оби-Вану снились кошмары. Он выглядел таким молодым, даже с бородой и сединой на висках, едва заметной сейчас в тусклом свете. Квай-Гон присел на край кровати и осторожно провёл ладонью по щеке мужчины. — Оби-Ван? — мягко позвал он. — Ты видишь сон. Проснись. Я рядом.