Вода и солнечный свет

Новое пробуждение принесло только больше боли. Не успел Оби-Ван до конца очнуться, первым, кто его встретил ещё до того, как он открыл глаза, была она. Пульсирующее чувство между лопатками. Шум в ушах. Даже челюсть ныла, в основном оттого, как крепко он сжимал её, спасаясь от огня, болезненно текущего по его конечностям. По отдаленному гудению приборов, жжению капельницы на запястье, злополучному матрацу и запаху химической стерильности он понял, что находится в лазарете. Нарастающий в нём понемногу дискомфорт вдруг резко усугубился напряжением, охватившим всё его тело, когда до него донёсся шум из соседней комнаты. — Мне всё равно! Ты должен был быть там, — кричал Энакин, сопровождаемый низким баритоном, который мог принадлежать только Квай-Гону. Несмотря на то, что чувствительность к Силе притупилась из-за плещущихся в его организме лекарств, гнев Энакина и чувство вины Квай-Гона определялись безошибочно. Снова грохочущий баритон, и вот они резко поменялись эмоциями. Что бы Квай-Гон ни сказал Энакину, оно попало точно в цель. Ощущение тяжести в груди усилилось. Он ненавидел, когда они ссорились. Как две шёлковые бусины, не поделившие место на ученической косичке, его мастер и его падаван. Он внутренне застонал. Ему не нужно было слышать их слова, чтобы догадаться, что они ругаются из-за него. От одной этой мысли нежность и разочарование сплелись в его ноющей груди в единое целое. — Многому ещё предстоит научиться им, твоему мастеру и твоему падавану. Оби-Ван удивленно моргнул и повернул голову в сторону голоса. Когда это в последний раз мастер Йода украшал своим присутствием его палату? Он попытался скрыть тревогу, проверив на всякий случай целостность своих щитов, но почти сразу же его слуха достиг предательский писк кардиомонитора. Дерьмо. — Да, мастер, — вежливо прохрипел он, отчаянно пытаясь подавить волнение. Монитор запищал сильнее. Йода посмотрел на него понимающим взглядом и знакомым образом приподнял бровь, но какое бы поучение ни намеривалось сорваться с его языка, его опередил Энакин, влетевший через открытые двери прямиком к его постели. — Мастер! Ты очнулся! Ты...? Нам позвать мастера Че? Энакин выглядел взъерошенным, помятым, завитки его волос сегодня пребывали в особенном беспорядке, а кожаные табарды явно нуждались в полировке. Перед лицом суетящегося Энакина Оби-Ван почувствовал, как инстинктивно обретает спокойствие, умиротворение и уравновешенность. Всю дрожь в его теле поглотило второе дыхание, открывшееся в его груди под аккомпанемент тяжелого вздоха. Он ненавидел, когда Энакину приходилось видеть его таким: слабым, уязвимым. Он пытался скрыть такие аспекты себя от своего бывшего падавана, даже несмотря на то, что война постоянно бросала ему в этом вызов. — Я в порядке, Энакин, — сказал он, похлопывая юношу по руке. — Просто немного устал. — Он слабо улыбнулся и посмотрел в покрасневшие глаза своего падавана. Мало что могло вывести Энакина из равновесия так, как Оби-Ван, попавший в опасность. Он надеялся, тот перерастет это, но даже сейчас угроза его друзьям служила громоотводом для страха молодого человека… или ещё хуже, для его гнева. Все они находились на пределе своих возможностей из-за этой войны. Он не мог найти в себе сил осуждать его. Взгляд Оби-Вана скользнул мимо Энакина, и он увидел Квай-Гона, молча замершего в дверном проёме. Тревога была написана в каждой морщинке на его лбу, в мимических линиях вокруг его глаз, во всех чертах его хмурого лица. Он казался измученным, особенно вот так, когда седеющие пряди в его волосах отчётливо белели в резком свете флуоресцентных ламп. Только дыши, сказал он себе, пытаясь подавить нарастающий в груди трепет и румянец на лице. Сила милосердная, даже будучи таким помятым, как сейчас, Квай-Гон оставался поразительным мужчиной. — В руки себя взять ты должен, юный Скайуокер, — прощебетал Йода со своего стула. Плечи Энакина поникли. Квай-Гон явно вымотал его. — Простите, Мастер. — Он склонил голову в сторону Йоды. В глазах Квай-Гона вспыхнул гнев, и на секунду Оби-Ван увидел, как руки его мастера сжимаются в кулаки, но тот почти сразу же скрестил их на груди. — И ты, мастер Джинн, — сказал Йода, спрыгивая со стула. — Вижу я и твою несдержанность. Не такую, как у падавана твоего падавана, но столь же опасную. Проблема это всего вашего рода. Ноздри Квай-Гона раздулись, челюсти сжались. Йода пересёк комнату, пока не остановился около Квай-Гона. Какое-то время они смотрели друг на друга, вернее, Йода смотрел, а Квай-Гон сердито прожигал его взглядом, пока Йода не стукнул по ботинку Квай-Гона своей тростью, чтобы тот отошёл в сторону. — Это и ваш род, Мастер, — прорычал Квай-Гон себе под нос, стоило Йоде исчезнуть в дверном проёме. Рядом с собой Оби-Ван услышал, как задержавший дыхание Энакин, наконец, выдохнул, синхронно с ним самим. Молодой человек скользнул в освободившееся кресло и пристально посмотрел на него. Но глаза Оби-Вана были прикованы к Квай-Гону. — К чему это было? — спросил Оби-Ван всё ещё хриплым голосом. Он откашлялся. Лихорадка оставила его губы сухими и потрескавшимися. Квай-Гон только прикрыл глаза и слегка покачал головой, как бы говоря «неважно». В три шага он пересёк комнату, налил стакан воды из кувшина на тумбочке и молча передал его Оби-Вану. На краткую секунду их пальцы соприкоснулись на поверхности флимсипластового стаканчика, и Оби-Ван удивлённо вдохнул. Он точно не знал, появилось ли это внезапное чувство волнения из-за того, что у него шалили нервы, или из-за лихорадки, или это было последствие подавления почти гравитационного притяжения к мужчине напротив, умолявшее его сжать руку Квай-Гона и потянуть его на себя. Кардиомонитор снова зашёлся. Оби-Ван почувствовал, как алеет всё больше и больше, пока по ощущениям огнём не загорелась даже макушка. — Пей, Оби-Ван, — попросил Квай-Гон строгим голосом, взгляд же его оставался приятно мягким. Казалось, что в этот момент десятилетия, прожитые ими порознь, испарились, поддавшись остроте знакомства и привычности этой ситуации. Сколько раз они исполняли этот танец в годы его падаванства? Он вдруг почувствовал себя очень молодым, и это только усугубило его зарождающееся желание. Он затаил дыхание, встретившись взглядом с Квай-Гоном. Сила между ними натянулась струной, кипя от невысказанного, скрытого. Прикрыв глаза, чтобы разорвать зрительный контакт, он поднёс стакан к губам и на мгновение погрузился в свои ощущения: в жидкую прохладу и влажность. Когда он снова открыл их, Квай-Гон взял ещё один стул и поставил его рядом с изголовьем кровати, чтобы сесть лицом к Оби-Вану и Энакину. — Что-то… — начал Энакин. Он покачал головой и прищурился, дёрнув уголком рта. — Что-то… не так. Оби-Ван? — Он посмотрел на него с недоумением в глазах. — Думаю, это из-за меня, — машинально заметил он с нервным смешком. На миллисекунду воцарилась ошеломленная тишина, прежде чем из Энакина вырвался лающий хохот, и Квай-Гон присоединился к нему с тем, что можно было описать только как что-то среднее между фырканьем и хихиканьем. Напряжение спало, и трое мужчин почувствовали то самое облегчение, которое наступало только, когда они собирались все вместе, живые и здоровые. — Я думал, ты на Фелуции, — сказал Оби-Ван. — Был. — Энакин заерзал на месте. — Вернулся на несколько дней. Меня, типа, заставили. — Он указал на свою живую руку, которая, как понял Оби-Ван, томилась в какой-то скобе. — Вентресс нанесла достойный удар по моему… ну, точнее, через моё плечо. — Он сглотнул. — Но я в порядке. Или, ладно. Буду в порядке. — Почему мне не доложили об этом? — спросил Оби-Ван ненужно резким от тревоги и чувства вины тоном. Я должен был быть там. В одиночку он слишком безрассуден. Энакин пожал плечами и махнул рукой. — Меня лечили на борту «Решительного». Кикс. Он сказал, со мной всё будет в порядке. — Он так сказал? — переспросил Квай-Гон, сузив глаза. Его падаван опустил взгляд и затуманил своё присутствие в Силе. — Меня не было в Храме. О, нет. Только не снова. Желудок Оби-Вана скрутило. Не может так больше продолжаться. Он не может… — Энакин, — выдохнул Оби-Ван. Их снова поглотила напряженная тишина. Энакин вдруг вздёрнул подбородок и расправил плечи. — Сенатору Амидале нужно было… Оби-Ван поднял руку и покачал головой. Не говори мне. Я знаю. И не могу знать. Я член совета. Украдкой он бросил взгляд на Квай-Гона, который, похоже, пытался спрятать тяжёлый вздох. Кто я такой, чтобы читать ему нотации? Так вот каково на вкус лицемерие? Сила милосердная, что нам теперь делать? — По-моему, — начал Квай-Гон, вставая, — Оби-Вану нужно отдохнуть. — Да! Конечно. — Энакин тут же вскочил. — Я зайду позже. Мы улетаем завтра, после брифинга. — Брифинг? — зацепился Оби-Ван, не сумев сдержать надежду в голосе. Отвлечься сейчас было бы неплохо, как раз то, что ему было нужно. — Отдыхай, — твёрдо сказал Квай-Гон, хотя его губы изогнулись в полуулыбке. Оби-Ван раздраженно фыркнул. — Слушаюсь, Мастер. — Уже не так весело, да? — поддел Энакин, не сдерживая ухмылки. Оби-Ван снова фыркнул в ответ. — Прочь! — чуть повысил голос Квай-Гон, фальшиво подтолкнув Энакина к выходу. — Да, да, — протянул юноша, и, низко поклонившись Оби-Вану, а затем и Квай-Гону, направился к двери. Квай-Гон же задержался, не спуская с него глаз, выжидая. Линии его тела оставались напряженными, и он, казалось, даже затаил дыхание. Переступил с ноги на ногу, моргнул. Наступившая тишина казалась тяжелой и наэлектризованной одновременно. Сила запульсировала от открывающихся возможностей. — Останешься? — Услышал Оби-Ван собственный голос.