Домашний очаг

24 декабря 2266г. В браке с человеком принципиально другой профессии есть ряд существенных недостатков, о которых доктора Леонарда Маккоя никто предупредить не догадался. Когда все начиналось, он думал о разнице в возрасте, о том, что Паше может надоесть один и тот же партнер, о том, что чувства рано или поздно остынут - Чехов на все аргументы упрямо поджимал тонкие губы и лез в атаку снова и снова, опровергая все докторские предположения на свой счет, пока не добился полного и абсолютного себе подчинения. Сам мальчишка стеснялся своей неопытности и боялся сделать что-нибудь не так - заметив это, Леонард раз и навсегда объяснил, что эталонов в отношениях не бывает. Все это было и прошло, обычные для их ситуации нестыковки сглаживались и исчезали, и порою даже казалось, что из них получилась идеальная пара, а если и не идеальная, то уж всяко лучше, чем дурацкий брак с Мириам. Но с другой стороны, Мириам, по крайней мере, не носило по галактике дольше недели.  Примерно такая мысль беспорядочно забилась в голове у Маккоя, когда бледная, истерзанная высокой температурой Джо посмотрела на него совершенно больными глазами и попросила привести к ней Пашу, потому что она ужасно скучает и вообще скоро умрет и хочет попрощаться. - Разве что на шаттле, Lo'n', - в ответ на переданную просьбу покачал головой Чехов, - Мы за пределами Солнечной, никто поворачивать уже не станет. Даже ради Джо. - Да я-то понимаю, что не станут. Ей это как объяснить? - Леонард к тому моменту уже был близок к тому, чтобы начать биться головой об экран голофона. - Скажи как есть, - посоветовал Паша, - Она пять лет провела в космосе, должна понимать. Маккой только вздохнул в ответ. С его точки зрения, было бы намного лучше, если бы девочка не видела проклятого межзвездного пространства еще лет пятнадцать.  Череда болезней, которые обычно приходят намного раньше и переносятся намного легче, была вполне естественной реакцией одиннадцатилетнего ребенка на возвращение в естественную среду после долгого пребывания в стерильной атмосфере звездолета. Джо еще неплохо справлялась: крошка Хели, ранее в жизни не бывавшая на Земле, свалилась на двое суток раньше и почти не приходила в сознание. Ничем особенным им обеим это не грозило: объективно, следовало всего лишь переждать первые приступы, а потом лечить как обыкновенную акклиматизацию. Но родители, естественно, волновались, а Леонард в силу профессии нервничал вдвойне, и поэтому целыми днями без устали метался между палатами девочек, стараясь как мог облегчить их страдания, коршуном следил за медсестрами, приносившими лекарства, и в конце концов довел себя до полного изнеможения. Пожалуй, так даже лучше. Лишние мысли в голову не лезут. - Идите домой, доктор, - мягко предложила ему сестра Торрес, - Одну ночь мы за ними как-нибудь присмотрим. - Идите сами, - устало отозвался он, - Джо плачет по ночам, а Хели ужасно капризничает, когда в сознании. Я сам с ними побуду. - Вы прямо всем отцам отец, - рассмеялась она, и безумно хотелось ее осадить, но сил на это уже не было. Отец, как же... Бросил дочь, когда она еще едва умела говорить. Подмахивал все заявления о вывозе с Земли, не глядя - думал, там сплошные курортные планеты, а оказалось, Мириам таскала девочку за собой в очаги эпидемий. Первые полгода едва ли виделся с малышкой чаще раза в день - на обязательном медосмотре, а заботу и прочие исконно отцовские обязанности свалил на мгновенно влюбившегося в нее Чехова. Потом, правда, исправился, и короткая детская память отпустила ему все грехи, но никто не был в силах избавить начальника медслужбы Энтерпрайз от неумолчного чувства вины. Вот теперь еще Пашу отпустил некстати. Дурак. В попытке скрыться от обвиняющих темно-синих глаз дочери, Маккой отобрал у нянечек поднос с лекарствами и повез в палату к Скоттам. Ухура - ее продолжали называть так даже после замужества, столь сильна оказалась привычка - спала на диванчике для посетителей, тревожно хмурясь сквозь дрему. За ту неделю, что ее дочь лежала в лихорадке, Нийота сильно похудела и как-то внезапно растеряла добрую половину своей привлекательности. Леонард мог ее понять: вся их команда, ставшая семьей, внезапно оказалась разбросана по свету, и каждый впервые за пять лет остался со своими проблемами один на один. Скотти и Чехова подхватили чуть ли не у самого трапа Энтерпрайз и сразу отправили на месячный тест-драйв бета-Фаррагута. Сулу отправился выхаживать старуху-мать и мог вырваться к обожаемой крестнице хорошо если на час в день, и то большую часть этого времени спал, положив голову на сложенные на постели малышки руки. Даже вечно вольный, как птица, Кирк, и тот сутками разбирал бумаги и оформлял отказ от повышения: идея стать адмиралом, хотя и самым молодым в истории, ему не нравилась настолько, что ради отсрочки назначения он был готов пожертвовать всем, включая свободное время. - Разбудить? - предложила Торрес, заметив, как задумчиво Маккой смотрит на молодую мать. - Еще не хватало, - нахмурился он, - Вы свободны, сестра, я принял дежурство. Проводив взглядом неизменно послушную помощницу, он поворчал немного сквозь зубы - ни одна здешняя медсестра не могла сравниться с Чепэл, а та ушла на курсы повышения квалификации и через пару лет грозила стать ему очередной серьезной головной болью - и взялся откупоривать бутылочку с сиропом. Заведомо бессмысленное занятие, учитывая, что Хели лежит без сознания с кошмарной температурой и способна принимать лекарства только из шприцов. - Давай я, - тонкие легкие руки Нийоты накрыли его ладони. Маккой вздрогнул. - Не заметил, что ты проснулась, - буркнул он, высвобождаясь. Прикосновение смущало и вызывало приступ иррациональной неприязни. Паша обожает его руки. Иногда даже кажется, будто он любит руки Леонарда больше, чем самого Леонарда. Нелепость какая... Руки как руки. Ухура села на постель у ног дочери, украдкой протирая глаза. - Если не хочешь отдыхать, - заметила она, - Иди к Кирку. Ему ты нужнее. - А что с Кирком? - удивился Маккой, - Я что, нанимался возить до кроватки Его Пьяное В Честь Не-Повышения Величество? Я врач, а не таксист. Глаза у нее разом потемнели, став почти черными. Гнев? Горе? Жалость? - Он принял повышение, - сообщила она так тихо, как иные говорят о смерти. Да, в общем, в случае Джима это так и было. - Лен, - Нийота глубоко вздохнула и, кажется, едва удержалась, чтобы снова не схватить его за руки, - Спок улетел на Вулкан. В этих простых словах Маккою почудился страшный грохот вмиг рухнувшего всей тяжестью на плечи мироздания.  - Когда? - едва вымолвил он разом помертвевшими губами. - Пять дней назад. Кажется, у него еще один пациент. О котором он благополучно забыл, распыляясь на проблемы, которые можно было бы решить и без него. Терзаемый совестью, Леонард наспех плеснул в лицо пригоршню воды из-под крана в лаборантской, накинул на плечи кожаную куртку и выбежал из больницы, на ходу ловя аэрокар.  В Сан-Франциско шел снег. Не такое уж частое явление, чтобы Маккой не заметил его через окно, но ощущение холодного острого ветра, вышибшего дух из легких, оказалось совершенной неожиданностью для доктора и его легкой одежды. Снег крутился вокруг противными белыми мошками, кусал лицо, забивался за воротник и в рукава, оседал на волосах и таял мерзкими мокрыми каплями, заползавшими за шиворот.  А еще он был белый. Как стены в больнице. - Куда едем? - лениво пыхнул в лицо сигарным дымом небритый бомбила, которого в любой другой ситуации Маккой обошел бы десятой дорогой. Теперь же он только слегка поморщился и запрыгнул на переднее сидение, едва не задохнувшись от тяжелого смрада кожзама и перегара внутри. - Риверсайд, Айова. Бомбила как-то странно хмыкнул и, совершенно правильно истолковав выражение лица своего пассажира, лихо вдарил по газам. Молитвами мрачного Леонарда путь до дома Кирков (даже не понадобилось указывать точный адрес: парень сам остановился именно там, где было нужно - видимо, врач в кожаной куртке поверх белого халата мог ехать в Риверсайд только к Джиму) занял меньше двух часов.  - Вы, того, - ни с того, ни с сего сказал водила на прощание, - Вправьте уже мозги парню. Пятые сутки его привожу сюда из разных штатов, каждый раз пьяного как матрос. И, оставив ошалевшего Маккоя на дороге у дома, укатил куда-то на восток по шоссе.  И денег не взял. Убийственная манера Джима устраивать друзьям сюрпризы не отказала даже в таком его состоянии. Обалдеть можно. В прихожей доктора встретила кромешная тьма и абсолютно непроницаемая могильная тишина. В голову сей же час полезли разные неприятные (еще более неприятные, чем до того) мысли: кадры из хорроров и детективов, страницы из учебника анатомии с указанием смертельных доз алкоголя, помертвевшие глаза Спока, когда они оба в очередной - в тысячный, наверное, раз - стояли над развороченным телом капитана и пытались понять, как сшить все это так, чтобы оно работало. В ноздри полез фантомный резкий запах крови. Джима он обнаружил в гостиной. Великий исследователь, молодой веселый бог с золотыми глазами и широкой белозубой улыбкой, он валялся на полу, закинув одну ногу на тахту и заведя руки за голову, и едва слышно сопел в неверном пьяном сне. - Тьфу твою мать, - проворчал Маккой, игнорируя острый укол жалости в сердце, - Хоть бы храпел из вежливости.  - Я семь лет прожил со Споком в соседних каютах, - неожиданно просипел в ответ Кирк, - И давно научился не храпеть. - Джим! Вся напускная суровость быстро слетела с доктора. Такие деформации голоса были верным признаком растущей аллергической реакции. Тихо ругаясь, он с усилием затащил безвольное тело лучшего друга на тахту. Кирк был окутан горько-кислой вонью пива и блевотины. Ни крови, ни чего покрепче пива - совершенно для него не характерно, но объяснимо: очевидно, все финансы, включая последний гонорар и мамину заначку, были просажены в предыдущие пять дней, и осталась одна мелочевка, на которую нормально не напьешься. - У тебя аллергия на солод, кретин, - мрачно сообщил Маккой просто для того, чтобы хоть что-нибудь сказать. Новостью для Джима это заключение не было: в шестой раз притащив своего капитана в лазарет после отравления конфетой с ореховым сиропом, Спок счел своим долгом нудеть у него над ухом день и ночь до тех пор, пока весь список запрещенных веществ не был выучен наизусть и сдан, как зачет, лично сестре Чепэл.  Опять, черт возьми, все упирается в эту зеленую сволочь, не имеющую ни мозгов, ни совести. - Ему это нужно, Боунс, - тихо сказал Кирк, и руки доктора, потрошившего домашнюю аптечку, дрогнули. - Зачем он это? - больше от осознания, что Джим все равно ни о чем другом говорить не сможет, чем от действительного любопытства спросил он. - Кхолин'ар, - со странным придыханием еле слышно просипел тот, - Полное вытравление эмоций. Чего-то подобного следовало ожидать. Ничего такого никто из них не ждал. К концу пятилетки Спок уже был почти человеком. Только-только научился улыбаться и перестал делать вид, будто не понимает идиом стандарта. Привык быть галантным с женщинами и дружелюбным (по-вулкански дружелюбным, конечно) с офицерами. Начал получать видимое удовольствие от общения с наивной Джо и шебутной Хели. Что, ну что могло толкнуть его так, чтобы захотелось все это из себя выдрать?! И хоть бы попрощаться зашел... Джим покосился на Маккоя тусклым, болотно-зеленым от тоски глазом и вдруг издал странный звук, будто внезапно поперхнулся непонятно чем. Если бы Леонард в тот же миг не вколол ему наконец-то найденное лекарство, опередив развитие опухоли, Джеймса Тиберия в день торжественного повышения хоронили бы на местном кладбище. Прямо под символичным памятником отцу. - Больно, Боунс, - вымолвил мальчишка-капитан, и доктор знал, что речь совсем не о физической боли, - Мне тридцать два, а я уже живой мертвец. - Молчи уже, - с обреченной лаской вздохнул тот и провел раскрытой ладонью по его грязным светлым волосам. В такие минуты Джим Кирк никогда не выглядел на тридцать два. Лицо у него становилось настолько по-детски беспомощное, что хотелось уложить его в кроватку вместе с девчонками и прочитать им всем одну и ту же сказку, чтобы поскорей заснули. - Я его поцеловал, - прерывающимся голосом признался Джим, - И он ушел. Насовсем ушел. - Ох, малыш... Маккой сел на пол у изголовья тахты и успокаивающе перебирал пальцами пряди волос своего капитана, слушая горячечный бред безнадежно разбитого сердца, пока их обоих не накрыло тяжелой лапой сна.  Завтра утром Джей Ти возьмет себя в руки. Примет холодный душ, переоденется в чистое, бодро хлопнет Леонарда по плечу и отвезет обратно в Сан-Франциско на своем аэробайке, а потом весь день будет возиться с Хели и Джо, которые при виде него мгновенно оживут, позабыв о слабости. Вскоре его, молодого и дерзкого, пышущего силой и здоровьем, официально назовут самым юным адмиралом в истории, и горе утонет без следа во вспышках голокамер и бесконечных интервью. И только доктор Маккой, выдающийся хирург из Джорджии, будет знать, что в воскресную ночь перед Рождеством этот любимчик удачи первый раз в жизни вслух признается в собственном бессилии перед судьбой. - Это был тот самый безвыигрышный сценарий, Боунс, - скажет он сквозь сон очень тихо. Так тихо, что совсем нетрудно будет сделать вид, будто ничего не расслышал.