Домашний очаг

14 апреля 2276г. Коммандер Монтгомери Скотт неосторожно дернулся, чувствительно стукнулся лбом о железный корпус древнего автомобиля и в который раз проклял неугомонность и силу убеждения своего бывшего капитана. Джим Кирк вспомнил о существовании этой антикварной рухляди, когда его тринадцатилетний сын оккупировал его любимый аэробайк и перестал появляться дома раньше полуночи. С помощью товарищей деятельный адмирал отыскал в ущелье покореженные ржавые обломки, в которые превратилась некогда красная старая машина, и ненавязчиво (хотя нет, черт возьми, как раз очень даже навязчиво, с применением уговоров, театральных вздохов и щенячьих взглядов!) привлек инженера к ремонту. Не то чтобы Скотти это не было интересно... Но восстанавливать все из ничего он совершенно точно не подписывался. - Пап, а может, ее просто заново собрать, а? - глухо донесся из-под капота хрипловатый от выхлопов голос Хелен, - Я имею в виду, взять старые чертежи в архиве и сконструировать ей новую начинку с учетом... Ну хотя бы материалов современных, что ли. А то на нее без слез не взглянешь. В качестве подкрепления аргументации она махнула заляпанной черным машинным маслом рукой в сторону стола, на котором был разложен разобранный на обгорелые детали двигатель. - Неспортивно, - Скотти упрямо мотнул головой, тем не менее, признавая в душе рациональность предложения. Иногда Хели удивительно напоминала ему своим стилем работы сдержанно-логичного, аккуратного и всегда нацеленного на результат Спока. Иногда. Ровно до того момента, как выдавала очередную гневную тираду на клингонском, не меняя выражения лица и тона, будто докладывая прогноз погоды на неделю. Вообще-то, как любой нормальный шотландец, Монтгомери Скотт всю жизнь мечтал о сыне. Даже отмораживая зад на планете Дельта Вега, сопровождаемый сочувственными поскрипываниями Кинсера, он не столько ныл о холоде, скуке и дрянной еде, сколько вслух бредил о втором маленьком Скотти, предположим, Алане, который стал бы ему другом, наследником и отличным подспорьем (на этой части Кинсер всегда оскорбленно умолкал и ревниво щелкал челюстью). Ему хотелось раскладывать на досуге реле и приводы, объясняя их строение кому-то, кто смотрел бы на него такими же серо-голубыми, как у него самого, глазами с пониманием и всепоглощающим любопытством. А потом, спустя лет двадцать-тридцать, он бы начал просить у сына помощи в своих делах, и вместе они бы создали нечто такое, что перевернет вселенную, принеся ей вечный мир и галактический покой. Сейчас, косясь на торчащие из-под железного чудовища недлинные ноги в обтрепанных, запятнанных джинсах и заношенных кроссовках, он думал о том, что, в общем и целом, мечта сбылась. У Хелен Скотт были короткие густые волосы, неудержимо свивающиеся в тугие жесткие кудряшки, отцовские голубые глаза, слегка выступающая нижняя челюсть, унаследованная от матери, и совершенная лебединая шея. Хелен было пятнадцать, Хелен училась в Академии Звездного Флота и виртуозно ругалась на восьми межгалактических языках и диалектах, шокируя своими познаниями Леонарда Маккоя и основательно веселя неплохо знакомого с лингвистикой Хикару Сулу. Преподаватели любили ее за прямоту и непосредственность, легендарная команда "Энтерпрайз" - за верность и увлеченность, многочисленные друзья - за изобретательность и фантазию. Врагами ей служили рослые кадеты-забияки, целью - звездолет "Конституция", объектом героической любви был почему-то выбран Спок, и в целом жизнь ее была достаточно полной, чтобы отец мог ею гордиться. Только вот... - Монтгомери. Мать твою. Скотт! Только вот Нийота от совсем не девичьих достижений дочки не в восторге. Хелен мгновенно самоустранилась из-под машины, явив миру вставшие дыбом русые кудри и измазанную мазутом забавную мордашку. Скотти принял сидячее положение, согнул одну ногу и удобно уместил руку на колене. В его личном словаре жестов это означало что-то вроде "Я знаю, что сейчас придется выслушать нотацию, и хочу делать это с комфортом". Прекрасная супруга смотрела на него сверху вниз, неповторимо грациозно сложив полноватые темные руки на груди. Взгляд ее черных глаз выражал изумительную смесь гнева, отчаяния, снисхождения, смеха и любви. Кажется, она и сама еще не определилась, какому из этих чувств дать волю, а потому тянула время, пугая его деланно-суровым видом, отработанным еще на молодом кадете Кирке. Хели поднялась с пола и гордо выпрямила спину. Не сказать, чтобы ей это сильно помогло: Нийота все еще была определенно выше дочери, которую, казалось, так и минуло, не задев, подростковое проклятье вытянутости фигуры, и смотрела на нее все так же свысока. - Я сюда сама пришла, па не при чем, - самоотверженно заявила девочка, зеркальным отражением копируя позу матери. Скотти подавил желание протереть глаза. Само собой, в его дочери было катастрофически мало женского. Об этом даже спорить ни с кем не приходилось - это было очевидно для каждого, кто видел ее крепкое жилистое тело, ее скупые текучие движения, худые, как палочки, руки и ноги, практически плоскую грудь и мальчишески острые черты лица. Хели родилась почти мужчиной и ничуть об этом не жалела. И все-таки... И все-таки, когда она двигалась вот так плавно и мягко, уподобляясь чистому потоку энергии, естественно, будто струя воды, когда закатное солнце пробивалось сквозь мутные стекла в окнах гаража и ровно ложилось на светло-песочную кожу ее обнаженных ключиц и покрытую рваным загаром - лица и запястий... - Вот черт возьми, какая ж ты красивая, - почти неслышно пробормотал Монтгомери, очень надеясь, что ни жена, ни дочь его не услышат. Потому что - в самом деле, когда это он стал настолько сентиментальным? Надо в космос, срочно в космос, на миссию подольше, чтобы выветрить из себя эту глупую семейность, без которой они прекрасно обходились все эти годы... - Спасибо, - без тени смущения бросила Хелен, ухмыляясь матери в лицо. Ну да, конечно, лингвистка из группы Спока, дочь Нийоты Ухуры. Такая комара в другой части дома услышит. Это был как раз один из тех моментов, когда Скотти очень хотелось схватиться за голову и патетически сообщить возлюбленной, что они создали монстра. Хотя, конечно, сама Нийота в подобной констатации не нуждалась. Судя по расслабленным кистям рук и веселым морщинкам в уголках глаз, она и сама об этом уже подумала. Хели была ядреной смесью из самых ярких качеств своих родителей, концентрированным взрывным веществом, на первый взгляд безобидным, но на деле нередко даже более опасным, чем непредсказуемая Саавик и порывистая Джоанна Маккой, и все взрослые в их окружении отлично это знали. Как бы то ни было, суровая мать семейства сегодня явно не была настроена воевать с дочерью. Из всех мыслей, что наверняка крутились в ее гордой голове, была озвучена лишь одна. - Тебе однокурсники звонили, просили связаться, как только освободишься. Кажется, у них неприятности. Первым порывом Хелен было сорваться с места и немедленно броситься на помощь. Однако, забавно дернувшись, она вдруг остановила сама себя, степенно одернула огромную заляпанную бог знает чем отцовскую футболку, которую Нийота все порывалась потихоньку отправить в мусоропровод, и с вежливым кивком спокойно вышла из пыльного гаража, как образцовая высокородная леди. Наверное, стоит все-таки сократить ей количество пар по ксенолингвистике. А может, наоборот, увеличить. Потому что тем же вечером наследница славной четы Скотт вернулась домой с синяком под глазом, и в семье негласно воцарилась холодная война. По категоричному требованию супруги Скотти попытался было выяснить происхождение синяка и причину его возникновения со вполне конкретным намерением поставить обидчику с десяток таких же. Однако Хелен лишь посмотрела на него исподлобья, словно внезапно усомнившись в его умственных способностях, и промолчала. Отец ее не винил. В общем-то, так отреагировал бы любой нормальный пятнадцатилетний парень. Зато мать мгновенно взвилась, нарычала на всех, включая живущего на кухне попугая, и демонстративно заперлась в спальне, недвусмысленно указав мужу на диван в гостиной. Скотти же молча уселся штриховать детали чертежа прямо на полу под ее дверью, сделав вид, что указания не понял. Сама виновница скандала, которую так никто ни о чем и не спросил, наблюдала за происходящим со смешанным чувством вины и насмешки. - Ты хоть понимаешь, что вы спорите ни о чем? - спросила она, тихонько опустившись на теплый линолеум рядом с отцом. Монтгомери неопределенно дернул плечом. Он-то понимал, но... - Мама! - верно поняв его мысль, позвала Хелен, манерно растягивая последний звук на французский манер, - Пусти-ка меня. Разговор есть. Не получив ответа, она скривила в вызывающей усмешке уголок обкусанных губ, отчего обычно милое лицо, и без того уже обезображенное травмой, вдруг стало просто ужасающе непропорциональным, и твердой рукой отпихнула отца в сторону. - Отойди-ка. Ее рука привычным движением змеей скользнула в широкий карман джинс и, к восторженному ужасу удивленного Скотти, извлекла оттуда самое настоящее чугунное долото, едва ли не раритет в мире сверхпластика. - А ты думал, за что дрались-то? - озорно подмигнула она, - Дала бы я себе фонарь поставить за ерунду какую-нибудь, как же. И, не успел он даже сообразить, что происходит, парой решительных сильных движений Хелен благополучно сломала замок на дорогущей двери, возмутительно легко поддавшейся напору с громким душераздирающим треском. Таких переложений самых тошнотворных клингонских метафор на стандарт от Нийоты еще никто не слышал. Кроме, может быть, Спока, но об этом в меру ревнивый Скотти старался не думать. Возможно, происходи это все на Энтерпрайз, он бы успел среагировать, перехватить дочь и предотвратить неминуемую ныне катастрофу, но в родном доме он совсем не ожидал, что от него потребуется подобное проявление реакции, поэтому Хели, ужом скользнув вдоль его протянутых рук, ворвалась в их с женой спальню и деликатно захлопнула дверь перед его носом. - Извини, па, у нас тут чисто женский разговор. Какое-то время Скотти просто слушал громогласные обвинения и упреки супруги: "Я рожала дочь, а не гермафродита", "Замуж не выйдешь", "Во Флот не пущу, так и знай", "Хоть бы одно платье в шкафу было" - стандартный набор, выслушанный стенами этого дома уже не один десяток раз. "Я в твои годы..." - аргумент чуть менее затасканный, главным образом потому, что о сомнительных похождениях своей бурной студенческой юности Нийота старалась лишний раз не трепаться, а Скотти - лишний раз не узнавать. И вдруг едва слышное: "Ну пойми ты, как мне тяжело". - Я знаю, мама, - негромко отозвалась Хелен. И наступила тишина. Коммандер Скотт неверяще покачал головой. И его ничуть не удивило, что позже, когда он задумчиво глядел из окна на пустое небо, в котором не видно звезд, его тело мягко обвили теплые темные руки, и родной голос сказал ему на ухо: - И все равно я люблю тебя. Гораздо больше коммандер удивится, когда обернется и через плечо любимой супруги увидит свою непокорную дочь, лениво привалившуюся плечом к дверному косяку. Образ Хелен, прелестного ивового прутика Хелен в старой маминой униформе, так странно идеально ложащейся на ее ладную фигурку, будет преследовать его долгие годы, раз за разом накладываясь на образ встрепанного подростка в мешковатых джинсах, образуя неуловимый, эфемерный идеал, который, возможно, и называется отцовским обожанием. Хели же, поймав его восхищенный взгляд за спиной матери, лишь бесовски усмехнется, извлечет из кармана раритетное чугунное долото и приложит его к задорно горящему под глазом синяку.