Домашний очаг

8 апреля 2276 Старший помощник капитана межгалактического крейсера Эксельсиор Павел Чехов обиженно пробурчал в потолок что-то маловразумительное, выполз из-под мягкого теплого одеяла и звучно шлепнулся прямо на пол, основательно отбив себе бедро и издав душераздирающий звук, смутно похожий на хриплый кошачий мяв. — Я смотрю, ты совсем по дому соскучился, — хмыкнул капитан Сулу, немедленно нарисовавшийся у двери в ванную, которую они традиционно делили на двоих, — Может, в следующий полет заберешь кота с собой? — Джо меня за это проклянет, — пробурчал Паша, пытаясь проползти мимо друга к умывальнику, — Да сгинь ты, ну. Кажется, кто-то на порядок увеличил гравитационное значение. Иначе почему так тяжело встать на ноги? .. — Ай-яй-яй, капитан второго ранга, — не унимался Сулу, — Где дисциплина, где самоконтроль? Ваша альфа-смена через полчаса, а вы тут в трусах и на четвереньках. Спасибо, друг. Пусть информация и подана в отвратной манере, но теперь хотя бы ясно, какое нынче число и который час. — Заткнись, — тем не менее, безо всякого намека на благодарность хрипнул Паша. — И вдобавок — о ужас! — не умыты! Стыдно, капитан, — отреагировал Хикару. — Ну держись, фашист. Чехов наконец пришел в себя достаточно, чтобы дернуть своего начальника за голую смуглую лодыжку и, воспользовавшись временной потерей им равновесия, прорваться-таки в санузел. Негромко засмеявшись, Сулу с готовностью опустился на порог, отрезав другу путь обратно в каюту. Казалось, зрелище фыркающего под струей ледяной воды Чехова доставляет ему почти экстатическое моральное удовлетворение. — Так хочется меня отчитать, да? — почти жалобно спросил Паша. Капитан в ответ лишь молча шевельнул бровями, показывая, что попытка вызывать сочувствие с треском провалилась. — Кто ж знал, что так плохо будет… — больше сам себе добавил Чехов, энергично вытирая потемневшие и поникшие от воды русые волосы. — Кто ж знал? — остатки веселости покинули Сулу, — Паш, бога ради, ты же за врачом замужем, неужто он тебе не составил таблицу совместимости? — Сам ты замужем, — обиделся Паша, — За своим Эксельсиором. А я давно и счастливо женат, и вообще, не твое это дело. — Это не ответ, — резонно заметил капитан. Чехов внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале, глубоко вздохнул и промолчал. Откровенно говоря, его вчерашняя эскапада действительно была достойна порицания. Берег, одиночество, бар, крепчайший виски. Зачатки разума вернулись часа в четыре утра, посреди изнасилования сопротивляющегося Паши какой-то посторонней дельтанкой. Возвращение на корабль, прогулка шатающейся походкой по коридорам, забытый код доступа. Сулу, почти несущий бессознательного друга в законную каюту через пресловутую ванную. Парад безобразия. Хорошо хоть, команда не видела — основная масса провела выходной на пляже, а не в сомнительной компании горячительных. Видимо, увидев следы раскаяния и ужаса на его лице, капитан все же смягчился и освободил проход. — Нахрена ты это, а? — спокойно, щадя похмельную голову своего старпома, спросил он. Павел устало фыркнул и отправился втискивать крепкие, давно уже не подростковые плечи в роскошную офицерскую униформу. — Этот виски пьет L'onya, — бросил он на ходу, и дверь с тихим шипением закрылась, надежно отделив его от обеспокоенного Сулу. Мог бы и сам догадаться, всемудрый Хикару. Собственно, дело было даже не столько в самом факте пристрастия доктора Маккоя конкретно к этому сорту почти не разбавленного ячменного, сколько в том, что именно с него начались их с Чеховым отношения. Это придавало напитку едва ли не сакральное значение, и было почти жаль, что волны ностальгии, которые он закономерно вызывал, неуловимо мешались с чем-то другим, не особо связанным с романтическими прогулками под луной. С мыслями о смерти, например. Или воспоминаниями о тошнотворной завесе железного запаха крови в воздухе. Но ностальгии все-таки было не в пример больше. Тот сумасшедший день помнили все старшие офицеры Энтерпрайз, потому как зрелище было совершенно неординарное: небритый уставший доктор Маккой носился по переполненному после взрыва двигателей медотсеку, лихо перепрыгивая через тех раненых, которых за нехваткой коек складывали на полу, и глухо ругался сквозь зубы на очередного высокопоставленного идиота, согнавшего Кирка с капитанского кресла и протаранившего кораблем мирную научную станцию, а восемнадцатилетний энсин Паша, отказавшись от отдыха и справедливой мести, хвостиком бегал за ним с бутылкой в руках. Маккой то срывался на мальчишке, матеря его последними словами, то порывисто обнимал, благодаря за заботу, но от выпивки не отказался ни разу. В короткую минуту отдыха он спросил, крутя бутыль в руках: «Неужели вы так верите в силу алкоголя, юноша?». Чехов же, тогда еще всем известный убежденный трезвенник, в ответ лишь пожал плечами: «Главное, что в нее верите вы». Доктор долго-долго изумленно смотрел на этого взрослого ребенка, сложившего руки на груди в защитной позе, а потом вдруг, не морщась, сделал еще один большой глоток своего пойла и крепко поцеловал Пашу в губы. Таким они и запомнили свой первый поцелуй: со смесью ярости и адреналина, со вкусом алкоголя и совсем немного — крови, с колючей щетиной, растерянностью и неумелым ответом, выдающим абсолютную неопытность. И под аккомпанемент истошно воющей сирены тревоги. Для полноты картины. А после Лен, словно добивая, пихнул свою бутылку обратно мальчику в руки и молча ушел спасать жизни дальше. Господи, как это было нелепо. И как потрясающе здорово. Наверное, когда «глупо», «нелепо» и «здорово» мешаются в кучу, сливаются с «кошмарно», «страшно» и «устало», да еще при этом рисуют одну и ту же ситуацию, это и есть любовь. Павел Чехов никогда и никому не признался бы напрямую, как скучает по супругу. А вот так полупрозрачно намекнуть лучшему другу вполне мог. Потому что иначе и умереть от тоски недолго. А пока — да начнется новый день. Собственно, звездная дата 52885.6 не принесла крейсеру никакой особой планеты, космической аномалии или выдающегося приказа от командования — словом, ничего из того, на что судьба всегда была так щедра для Энтерпрайз. Разве что двое парней из службы безопасности неожиданно подрались прямо при старшем помощнике и нескольких ученых, но были быстро разняты, и не кем-нибудь, а самим Эксельсиором: словно бы оскорбившись, что его команда позволяет себе ссоры, корабль шарахнул драчунов током с ближайшей электронной панели. — Всегда на страже офицерской чести, а? — усмехнулся подоспевший капитан, одобрительно похлопав широкой ладонью по поврежденному пульту. Старший инженер было попытался уберечь Сулу от опасного контакта, но, ко всеобщему удивлению, судьба СБшников никого из них не постигла. Эксельсиор знал, кого любить, а кого карать. Он вообще был на редкость разумным звездолетом. Даже Скотти, нередко летавший с капитаном Хикару с тех пор, как Энтерпрайз стала учебным судном, однажды нехотя признал: — Удивительное дело: это почти живое существо. — Удивительное? Разве твоя обожаемая малышка не такая же? — поддел его тогда донельзя гордый своим любимцем Сулу. — Конечно, такая, — оскорбился инженер, — Но так явно она этого никогда не показывает. В отличие от вашего восторженного щенка, Энтерпрайз — дама благородная и сдержанная. — О, так она в душе вулканка, — радостно констатировал наблюдавший этот разговор Чехов. Скотти посмотрел на него со священным ужасом, истово перекрестился и больше эту тему никогда не поднимал. Однако метафора прижилась и разошлась по всему флоту, и мало кто уже по-настоящему помнил, что Энтерпрайз и Эксельсиор — всего лишь машины. Те же отвечали на ласки экипажа, подобно своевольным котам, подмигивали людям всеми доступными огоньками и лампочками, баюкали их ровным гудением моторов, изредка наказывали нерадивых и награждали широких душой, и никому даже в голову не приходило официально доложить об этом «сухопутным крысам» из штаба. Все равно не поймут. Мысленно обругав командование, Паша тут же развеселился, и жестокое похмелье отступило. Воистину, стоило держать в Сан-Франциско такое количество бюрократов хотя бы для вот такого сброса напряжения. И тут же, словно отвечая его настроению, по общей интеркомной связи раздался дразняще-бодрый голос их молоденькой связистки, только-только вышедшей из Ухуриной академической группы на свою первую серьезную практику. — Частный вызов для мистера Чехова. Повторяю, частный вызов… — Да не кричите вы так, — по-доброму усмехнулся Паша, добравшись до ближайшего пункта связи, — Перенаправьте в мою каюту, буду через две минуты. Спасибо. Во Вселенной не так много людей, могущих вызывать его на личной частоте: в общей сложности код доступа знают человек десять, считая тех, кому знать вообще-то не положено. Возможные причины вызова вполне реально прикинуть даже за те короткие мгновения, что нужны, чтобы спуститься на жилые палубы. Если это капитан Спок — жди приключений. Если вместе с ним (или вместо него) адмирал Кирк — жди приключений с нарушением по меньшей мере двадцати положений Устава. Чета Скоттов бесед по подпространственной не любит, предпочитая дождаться возвращения друзей на Землю или прямого пересечения с ними на просторах космоса, поэтому их в расчет можно пока не брать. Их дочь Хелен убеждений родителей не разделяет, но если и нуждается в разговоре с кем-то на Эксельсиоре, то обычно выбирает Сулу — он ею совершенно очарован и почти ни в чем не может отказать. Иногда звонит бойкий ясноглазый Дэвид Кирк с очередной нестандартной идеей, которую не с кем обсудить, или его сестра Саавик — просто поболтать. Ну и, само собой, доступ к частному каналу связи с Пашей имеют Леонард и Джоанна Маккой — и вот тут предсказывать что-либо Чехов не рискует, потому что семейные дела в их случае варьируются от вопросов о потерянной юбке до обсуждения глубинной сути бытия. И любой из этих вариантов для него сейчас желанен, как никогда. Чувствуя себя ребенком, открывающим рождественский подарок, он вошел в свою каюту, сел на кровать, сложив ноги прямо в легких форменных сапогах по-турецки, и четко скомандовал: — Компьютер, принять вызов. И не успело изображение на экране толком стабилизироваться, как родной резкий голос воскликнул: — Все не слава богу в этом дурдоме! Паша ласково улыбнулся, чувствуя, как где-то глубоко внутри загорается погасший было теплый огонек. — L'onya. — Леня, Леня, — деланно обреченно кивнул профессор Маккой, демонстративно коверкая русский аналог своего имени сглаженным английским произношением, — Паша, у нас катастрофа. Под катастрофой, опять-таки, мог пониматься как внезапно разонравившийся цвет оконной рамы, так и исключение Джоанны из медицинского колледжа. Поэтому Павел рассеянно обнял подушку и приготовился слушать, не делая никаких предварительных выводов. Тем сильнее была его глубочайшая растреянность, когда Леонард вздохнул, залпом опрокинул в себя незамеченную до сих пор стопку какого-то алкоголя — скорее всего, того же самого, которым вчера так старательно накачивался сам Паша — и драматично выпалил на одном дыхании: — Джо не девственница. С полминуты Чехов молча наблюдал за очень встревоженным и очень сердитым мужем. — Тебя это сильно удивляет? — наконец, осторожно поинтересовался он. — Удивляет?! — взвился Маккой, — Да я просто в ярости! Паша терпеливо положил руки на подбородок. — L'on', твоей дочери двадцать один год, — напомнил он, почти не надеясь, что это сработает. — Да хоть двадцать пять! Я думать не могу о том, что ее лапал какой-то… Мужчина! — Лучше бы женщина? — уточнил Павел, — Нет, серьезно? — Лучше бы никто, — отрезал Леонард, — И вообще, где реакция? Я допускаю, что ты заразился от Спока старпомовской заторможенностью, и все еще жду твоего праведного негодования. Чехов улыбнулся и честно ответил: — Я не собираюсь негодовать. А в ответ тишина. — Лень, ты слышишь? Леня. — Слышу, — подозрительно спокойно отозвался тот, — Просто задумался. Это был хороший знак. Философски настроенный Маккой — максимально сговорчивый Маккой. — О чем ты думаешь? — с тихой улыбкой спросил Паша. — О том, что тебе было восемнадцать. Чехов мимолетно удивился. Он и сам хотел надавить на этот факт, если других вариантов не останется. В менее экстренной ситуации это считалось бы ударом ниже пояса. — Да, мне было восемнадцать, — согласился он, — И я был счастлив. Этим же вечером, когда непривычно безропотный Леонард под удаленным присмотром супруга отправился, по собственному выражению, «пересыпать стресс», Чехова вызвали еще раз. Джо выглядела усталой, но ее темно-синие глаза сияли незамутненной радостью принятия. — Спасибо за поддержку, — очень тихо, чтобы не разбудить отца, и очень просто сказала она. Павел внимательно посмотрел на свою падчерицу, к которой всегда относился больше как к родной сестре, отметил словно бы потяжелевшие густые темно-медные волосы, неуловимо смягчившиеся черты лица, так похожего на лицо Леонарда, и кивнул сам себе: «Наша взрослая девочка». — Долг за долг, — серьезно ответил он, — Через неделю закончится наш патруль. Я прилечу на Землю, приду домой и познакомлюсь с твоим молодым человеком. Джоанна лишь усмехнулась в ответ. Точь-в-точь как он сам — с ласковой озорной хитринкой. И отсалютовала отчиму стаканом с темным крепким виски. «Это, не иначе, семейное»