Надежное недорогое средство

В эту ночь мне приснилась лестница, ведущая к комнате с балдахином. Память воспроизводила случившееся почти покадрово. Как много лет назад, я спотыкался почти на каждой ступеньке, и Уилкс дышал мне в спину и говорил с глумливой усмешкой: «Я верил, что ты сделаешь правильный выбор». Только я знал — все будет еще хуже, чем в прошлый раз. Я знал, что найду в комнате Люциуса и мне придется делать с ним ужасные вещи, мне придется сломать его, потому что кто-то заставляет меня. Я никак не мог понять, кто же это был, Уилкс, Лорд или Альбус, но в конечном итоге это не имело значения. Я не мог сопротивляться ни одному из них. Я проснулся весь в поту и обнаружил, что моя беспомощность вовсе не вымышленная. Двигалась только левая рука, и пришлось звать домовика, чтобы он достал палочку из-под моей подушки, а также принес лекарства. Постэффект Круциатуса мог длиться от нескольких дней до нескольких месяцев, и, к сожалению, повелитель не был столь любезен, чтобы обеспечить мне первый вариант. К тому же, вероятно, мне навредила моя собственная активность, так же как и то, что из-за нее я не принял очередную порцию антикруциатусного вовремя. Только к четырем часам мне кое-как удалось встать на ноги. Я чувствовал себя дряхлым, ни на что не годным стариком. Готовить зелья в таком состоянии было немыслимо. Силясь занять себя хоть чем-нибудь полезным, я добрел до гостиной и попытался читать журнал. Однако за полчаса, возможно отчасти из-за проблем со зрением, мне так и не удалось сосредоточиться. Мои мысли попеременно возвращались то ко вчерашним событиям, то к истории с Уилксом. Годами я не думал о ней, поставив это в ряд с другими физическими повреждениями: побоями отца, травмами, полученными от Поттера и Блэка. В конце концов, в магическом мире это все легко залечивалось. Позднее я так же присоединил к этому ряду все «случайные» круциатусы от Лорда и раны, полученные в рейдах. Теперь я четко видел, что опыт с Уилксом имел совсем иную природу. Это было вмешательство, нарушение моей целостности, разрушение меня. И то, что оно было добровольным, то, что я счел это лучшим выходом, «правильным» решением, не имело никакого значения. Я видел теперь, что не отец, не Поттер виноваты были в том, что я стал смотреть на себя как на урода, который не смеет претендовать на человеческое счастье. После Уилкса я впервые почувствовал себя вещью, которая годится лишь быть использованной и выброшенной. И если раньше у него в моих глазах было хоть какое-то оправдание — определенные потребности, которые не так-то просто удовлетворить, — то сейчас, когда я знал, что дело было в споре… Та комната, в которую я привел Люциуса… Когда я учился, слизеринцы со старших курсов использовали ее для развлечений определенного рода. Разумеется, став деканом, я все это жестко пресек, но на факультете до сих пор в ходу было выражение «сводить девушку в аббатство». Глубину моего падения можно определить по тому, что хотя иногда там бывали (разумеется, отнюдь не добровольно) и девушки-магглы, которым потом стирали память, никто никогда не приводил туда даже магглов мужского пола. И теперь я привел туда Люциуса… Умом я понимал, что сделал лишь то, о чем он просил меня, то, что было необходимо в текущих обстоятельствах, и вряд ли я мог так быстро найти более подходящее место. В любом из домов Люциуса нас могли обнаружить Нарцисса или эльфы; мой собственный дом... я, вероятно, не хотел шокировать Люциуса еще и этим. Нельзя сказать, что я был жесток; к тому же я давал Люциусу возможность остановить процесс. В этом я был твердо уверен — стоило ему запротестовать, я бы отпустил его. Я перебирал вчерашние решения и действия, и все они казались мне разумными, я не мог найти ни одного слабого места. Но все мои чувства протестовали против произошедшего. Словно, как бы ни было необходимо, такого нельзя было делать с Люциусом. И несмотря на то, что я даже не получил никакого удовольствия, я все равно чувствовал себя преступником, а воспоминание о собственной злости (пусть даже в ответ на провокацию) и о моменте, когда я едва не «пометил» Люциуса, наполнило меня ужасным стыдом. Разумеется, Люциус никогда не узнает об этом, и вряд ли бы он нашел повод меня упрекнуть, и все же я понимал: случилось нечто, что нельзя было исправить. Я пытался напомнить себе, что потерял его давным-давно, в тот день, когда он сказал мне: «Никто не мог бы мне быть более противен», что и сейчас Люциус всего лишь использовал меня для своей выгоды, при этом создавая для меня нешуточную, вероятно, даже смертельную угрозу. Он не моргнув глазом подставил меня под круциатус два дня назад. Три ха-ха. Это было все о Люциусе: каким бы он ни был мерзавцем, против его чар не помогало ничего. Точно так же, как и в тот день, на шестом курсе, мое сердце было готово разорваться от боли, и, благодаря тому же Люциусу, я не мог утишить ее даже алкоголем. Я лег на диван и, скорчившись, обхватил себя руками. Мне хотелось стиснуть себя так сильно, чтобы выдавить эту боль, но руки, однако, не вернули еще полную чувствительность. Обругав себя последним болваном, я позвал домовика, попросил лекарство и снотворное, приказал разбудить себя утром, предвкушая мучительнейший день на лекциях и отвратительное занятие с Поттером, и довольно быстро уснул. Проснулся я, впрочем, тоже довольно быстро — от грохота. Не понимая, что происходит, я схватил палочку, развернулся и обнаружил у камина Люциуса. Рядом с ним валялся стул, за который он, вероятно, зацепился мантией, когда вышел из камина. Люциус поднял его палочкой, перевернул, но на место не поставил — уронил снова. Застыл над стулом с палочкой в руке, кусая губы. Другая рука его комкала перчатку. Волосы его были приподняты, словно парик, и одновременно всклокочены, мантия соскользнула с плеч и заплелась в ногах. Весь вид его говорил, что случилось нечто еще более ужасное, чем вчерашние события. Вглядываясь в бледное лицо, я осторожно поднял стул и отставил его в сторону. Стук ножек о паркет, по всей видимости, заставил Люциуса встряхнуться. Он оглядел себя, скривился и в несколько заклинаний поправил волосы и мантию. Зеленая лента вплелась в хвост, несколько прядей выдернулись из него, легли на щеку, подчеркивая безупречный овал лица. — Послушай, Северус, — по голосу Люциуса, щедро сдобренному высокомерием, невозможно было представить, в каком виде он только что предстал передо мной, — нам надо повторить то, что мы сделали. Что?! Он вообще в себе? Неужели он перенес эту ночь так тяжело, что повредился рассудком?! — Нет, я пока что в своем уме, Северус, — сказал он с привычной усмешкой. — Тогда думай, что говоришь! — буркнул я. — Заяви еще мне, что ты всю жизнь мечтал испытывать столь мерзкие ощущения! — Именно! В этом все и дело! Повелитель отправился по делам на континент. Когда он вернется, он наверняка захочет узнать детали. Ты знаешь, как он любопытен! И что же он увидит?! Что в той отвратительной картине заставит его поверить, что мы сделали это не для того, чтобы избежать ритуала? — Что же, ты предлагаешь мне насиловать тебя со счастливым лицом? Люциус вздохнул с таким видом, будто разговаривал с несмышленым подростком. — Есть некоторые зелья… я знаю, ты варил их на заказ. Если мы оба будем возбуждены, это должно ощущаться и уж точно выглядеть иначе. Я задавил нечто среднее между стоном и криком. Полчаса назад я думал, что эта ситуация ужасна, но, кажется, худшее было впереди. И все же нельзя было не признать, что в словах Люциуса имелся смысл. Повелитель был жаден до жареных фактов — не потому, конечно, что страдал неуемным любопытством, а потому что предпочитал знать наши слабые места. — С учетом того, что мне понадобятся некоторые ингредиенты, я не смогу сварить афродизиак раньше вторника, — надеясь выиграть хоть немного времени для восстановления, сказал я. — Пришли мне список, и завтра они будут у тебя. — С царственным взмахом руки Люциус шагнул к камину и вдруг обернулся: — И, ради Мерлина, наведи порядок в той ужасной комнате! Повелитель не должен видеть, в какую дыру ты таскаешь меня.