Нездоровая одержимость

Тихо-тихо в сердце утро запоёт. Раненное сердце плачет, но живёт. Руки твои стали для меня тюрьмой, Сотворенный нами мрак И голос твой. polnalyubvi — Тихо-тихо

      Раздаётся треск. Бумага разрывается на несколько частей. Летит вниз. Оседает на пол. Взгляд серебряных глаз, кажется, прожёг в столе дыру. Огромную. Тёмную. Заглатывающую без шанса на спасение.       Такая же дыра зияла у него внутри.       Ухмылка трещиной приходится по потрескавшимся губам, искривляя и уродуя бледное лицо тенями безысходности и отчаяния. Мерзость.       — Долго это будет длиться? — раздаётся чей-то голос. Тягучий и будто бы бесстрастный. Тоже маска. Бартемиус Крауч всегда умело скрывал истинные эмоции за равнодушием или отвращением.       Он поднимает голову. Склоняет так, словно все шейные позвонки одновременно решили сломаться.       — Да, — лишь отвечает он, но не шевелится. Продолжает сверлить знакомое лицо напротив. Они оба знали, что прямо сейчас он вновь начнёт рисовать. Даже после того, как уничтожил все следы своей исповеди. Какая ирония. Он подглядел такой метод у маглов. Чёртовых маглов. И чего ради?       Тысячи – миллионы – разорванных в клочья, исписанных вдоль и поперёк пергаментов были сожжены ради недоразумения с самой красивой улыбкой, которую он когда-либо видел. Десятки чернильниц. Сотни сломанных перьев. Он хотел забыть. Содрать с сердца — резко и быстро. Чтобы не передумать. Не оставить внутри трепетно собранные воедино пылинки оставшейся надежды. Свои чувства он привык хранить с особой осторожностью. Не хотел, чтобы они начали тлеть. Те немногочисленные эмоции, которые ему довелось испытать. Терять их было слишком больно, но от этого он всегда мечтал избавиться. Любыми способами, но убрать то волнение, охватывающее тело, при виде него.       Вновь шуршание пергамента. Снова стук конца пера о стекло чернильницы. Скрип. Тихие шаги, гласящие о том, что Крауч решил оставить его в покое. Знал, что уже ничем не сможет помочь, и принялся ждать неподалёку на случай, если вдруг понадобится. Забавно. Сначала он пытался отговорить его, отвлечь, занять чем-то другим. У него никогда не выходило.       Этот взгляд, тяжёлый и тягучий, он мог бы сравнить лишь со своим. Он знал: Барти переживает за него. Боится. Каждый раз приближаясь к нему, он поджимал губы, кусал щёку изнутри, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не задеть. И в ответ всегда слышал: «Всё хорошо».       Он коснулся кончиком пера листа. И в голове лишь имя. Шесть букв, оставляющих пепел на кончике его языка.       Движение рукой. Почти плавное.       Джеймс.       Он ведёт пальцем по выведенному имени. Почерк кривоватый, но это не имеет значения, пока он не начнёт рисовать. Чернила смазываются, оставляют тёмный отпечаток на подушечке. Буквы расплываются. И почему нельзя сделать так в жизни? Стереть, смазать. Написать поверх обожаемого имени другое — то, которое бы одобрили родители и он сам.       Боль не любит тишину. Он делает ей всё назло. Расплатится потом.       Почему сердце решило подвести его? Лучше бы его не было. Лучше бы не существовало такого человека, как Джеймс Поттер.       Стоило начинать думать о нём, как в голове вспыхивал вопрос, на который он всегда знал ответ. Но продолжал крутить в голове, будто вновь пытаясь провернуть лезвие внутри своего сердца.       Кем он был для него?       Одержимостью.       Только так можно было объяснить это влечение. Эти бесконечные поиски глубоких карих глаз. То, как он выводит его имя на листе пергамента. Как сжигает все следы того, что думал о нём.       Но кем был Регулус Блэк для него?       Никем.       Всего лишь младшим братом лучшего друга. Пожирателем смерти. Врагом.       «Может, подойдёшь к нему?» — советовал как-то Барти.       Он бы хотел.       Но страх пересиливал желание рассказать, обнажить перед ним душу. Регулус не знал, как правильно сказать ему обо всём, что творится у него внутри.       И ещё одной — самой главной — причиной была она.       Лили Эванс была девушкой необычайной красоты, и Регулус понимал, почему Поттер выбрал именно её. Наблюдая за ней почти каждый день, он находил всё больше причин. К примеру, на её щеке образовывались милые ямочки, когда она искренне улыбалась. Или стоило рыжей пряди упасть на глаза, она сдувала её вместо того, чтобы поправить рукой; она любила плести косу, когда ей было некуда деть руки. Её любимым предметом были древние руны, и она хмурилась, закусив нижнюю губу, каждый раз, когда забывала правильный алгоритм написания той или иной. Она не была похожа на остальных — кажется, эта искра в ней и привлекла внимание Джеймса.       Видя их вместе, он удивлялся тому, как гармонично они смотрятся. Они были созданы друг для друга. Один не мог существовать без второй. Словно инь и янь. Будто свет и тьма. Солнце и луна.       Он не мог разрушить то, что происходило между ними. Регулус не хотел ломать. Он любил создавать — из одного слова портрет, из боли облегчение, из страха оружие.       Пожиратели смерти уничтожали всё на своём пути. Он — такой же помеченный — не хотел быть похожим на них. Имел ли маленький мальчик внутри тёмной пустыни шанс на искупление?       Он лишь надеялся.       Голова склоняется чуть ближе к пергаменту. Редкая улыбка красит сухие губы. Линия подбородка была передана идеально — так часто он рассматривал его, сидя за столом Слизерина в большом зале. Наблюдая, как его челюсть шевелится, стоит ему заговорить с кем-то из друзей. Регулус в это мгновение подпирал голову кулаком и принимался смотреть, как Джеймс иногда хлопал по плечу его брата или улыбался какой-нибудь фразе Римуса Люпина. Как он резко вскидывал голову, когда улавливал голос Эванс. И отводил взгляд лишь тогда, когда близ сидящий Барти едва заметно касался его плеча, чтобы молча предупредить: слишком долго.       Всё было хорошо.       Он был благодарен за возможность просто наблюдать со стороны. Впитывать чужую радость и пытаться убедить себя, что тоже счастлив.       Тонкий кончик пера выводит его имя в сорок шестой раз, и последняя буква оканчивается длинной линией. Это станет началом губ. Они тонкие, и Регулус уверен, что очень мягкие. Уголки всегда приподняты, но их хозяин не всегда это замечает. Его улыбку так и хотелось запечатлеть на картине и наблюдать до конца оставшейся жизни. К его губам хотелось прикоснуться самыми кончиками пальцев, очертить их мягкие изгибы, поцеловать…       Они были идеальными. В отличие от его собственных. Сухих, потрескавшихся, с множеством маленьких ран от его ужасной привычки кусать их каждый раз, когда нервы сдавали, и ему нужно было куда-то деть скопившиеся эмоции. Собственное тело служило ему местом, куда можно было излить все чувства, ошибки. Лишь оно по-настоящему знало, что он пережил.       На мгновение перо замирает. Лишь для того, чтобы он сощурил глаза и сосредоточился. Нижнюю губу было весьма сложно передать такой, какой она была на самом деле, и Блэк очень сильно хотел, чтобы в этот раз всё было идеально.       Хоть и понимал, что ничего идеального, кроме Джеймса Поттера и его улыбки, быть не может.       Регулус не знает, когда это могло начаться. Возможно, на первом курсе, когда он впервые встретил Поттера, оказавшись с ним в одном купе. Один на один.       — Сириус… — шепчет он, оглядываясь по сторонам. Его брат спешит сесть в поезд — подальше от матери и её постоянных «следи за Регулусом». Он тащит его в самую глубь вагона и внезапно останавливается. Ставит ладони на плечи, чуть сжимая. Знает, что Регулус ненавидит этот жест, и пытается быть аккуратным.       — Ну-ну, Регулус… — произносит он, улыбаясь. В глазах напротив лишь волнение. Они бегают из стороны в сторону, пытаясь отыскать то, за что можно будет зацепиться. Сириус склоняется к нему и портит идеально уложенную причёску, над которой так старалась мама, проводя по прядям длинными пальцами. — Я же рядом. Тебе ничего не грозит. Я найду своих друзей, а потом познакомлю тебя с ними, ладно? Они должны тебе понравиться. Только подожди в том купе, я скоро приду.       Он медлит. Не знает, что будет делать. Родители советовали не разговаривать с «дружками» Сириуса, оправдывая это тем, что они могли испортить и его. Но и они, и Регулус знали, что за этими невинными словами скрывается угроза.       Заговорить с кем-то из них по собственной воле — всё равно, что подписать себе смертный приговор.       Регулус закусывает нижнюю губу, впиваясь клыком в тонкую кожу.       — Ты быстро…       — Обещаю, — зная, что он скажет, кивает он. Улыбается. Так искренне, что Регулус немного расслабляется. Кивает и делает шаг назад. Открывает дверь и заходит внутрь, чтобы судорожно выдохнуть. Всё хорошо.       Проходит несколько минут, а, может, лет. Он прислоняется виском к стеклу окна, вслушиваясь в суету, происходящую снаружи. Глаза сами собой закрываются. Глубокий вдох и…       Веки резко распахиваются, когда он слышит грохот и звук чьих-то шагов.       — Сириус? — с надеждой в голосе говорит он, прежде чем повернуть голову. Замирает на месте, когда вместо привычных светлых глаз брата встречается с глубокими карими радужками за стёклами очков. Он тоже останавливается. Щурится. Разглядывает.       Это длится лишь мгновение. Его лицо озаряет улыбка, и он энергично протягивает руку, приблизившись к Регулусу так близко, что Блэк может разглядеть каждую ниточку в его безупречной мантии.       — Джеймс Поттер, — звонким голосом говорит он. Регулус склоняет голову вбок. Думает так долго, что Поттер хмурится.       «Вежливость, Регулус», — звенит в ушах строгий голос матери.       Он обхватывает его ладонь пальцами. Слегка сжимает. Его кожа тёплая — будто нагретая солнцем.       — Регулус Арктурус Блэк, — голос не настолько уверенный, но он хотя бы постарался. Казалось, Джеймс и не заметил этого. Он вновь широко улыбается.       — Младший брат Сириуса, — утвердительно кивает он. Регулус дёргает уголком губ, подтверждая. Ему хочется разжать пальцы, но почему-то рукопожатие затягивается. — Он рассказывал о тебе. Честно говоря, я до сих пор не понял, каким должно быть моё первое впечатление. Ты наверняка знаешь его привычку говорить красиво, но не по делу, — он тихо усмехается собственным словам. Регулус молчит, не зная, что должен ответить, ведь вопроса не было. Однако Джеймс сразу же переходит к другой теме, не дожидаясь, пока из его рта вылетит хоть какой-то звук: — Слушай, ты замёрз?       — Почему ты так решил? — Поттер наконец-то убирает руку, и Регулус сдерживает облегчённый выдох. Напряжение в груди медленно уходит, когда он садится напротив и откидывается на спинку сиденья. Джеймс ведёт плечом, и тёмные глаза устремляются на его ладони.       — Твои руки холодные.       Его взгляд остаётся тем же. Блэк продолжает вглядываться в карие радужки, но видит в них лишь блеск любопытства.       — Они всегда такие.       — Почему?       — Вправду думаешь, что я знаю? — вопросом на вопрос отвечает он, надеясь, что это звучит не так грубо, как ощущалось. Джеймс лишь пожимает плечами и касается тёмных прядей на голове, чтобы взъерошить и так расстрёпанные волосы.       — Возможно, ты когда-то задавался этим вопросом, — мягко произносит он. Регулус лишь вздыхает и отворачивается. Но он чувствует его проницательный взгляд на себе. Он нервирует. Под кожей свербит. Будто пчёлы в сосудах одновременно вылезли из куколок и решили вырваться наружу.       Вскоре Сириус заходит к ним и громко приветствует Джеймса. Даже представляет его Регулусу. Он снова молчит. Через какое-то время в купе заходит Римус Люпин и Питер Петтигрю. Единственное, что Регулус помнит о них — имена. Брат пытается поближе познакомить его с собственными друзьями, но Регулус ограничивается рукопожатием и отрепетированными нейтральными ответами, которые всегда ставили всякий разговор в тупик.       Безмолвие длится до самого прибытия.       Настоящую тишину с губ Сириуса Регулус слышит, когда шляпа выкрикивает «Слизерин». Но разочарование в его радужках бьёт сильнее, чем ободряющая улыбка Джеймса Поттера, посланная, казалось, только-только ему единственному.       «У меня не было выбора, прости» очерчивает контур уголка его губ. И Регулус наконец выдыхает. С облегчением. С улыбкой.       — Получилось, — тихий шёпот напоминает морозный ветер, бьющий в лицо. Резкий и прерывистый. Нижняя губа выглядела так, как в жизни. Желание прикоснуться к бумаге было равносильно тому, которое вспыхивало в нём при виде его, живого и настоящего.       «Мне бы хотелось, чтобы ты был лишь временным влечением. Но прошло слишком много месяцев, чтобы я мог на что-то надеяться».       Поверх слов о его глубоких глазах. Лишь так можно было полностью сказать, выразить всё то, что нельзя было произносить вслух. И почему внутри всё так сжимается? Это была трусость?       Чувство было сродни тому, что он чувствовал каждую ночь, которую проводил на Астрономической башни, где мог разделить со звёздами своё одиночество.       Каждый раз садясь у перил и свешивая ноги с края, он улыбался луне, взошедшей на тёмное небо. Подставлял лицо её лучам и молча молил избавить его от впивающихся в бьющуюся плоть когтей. Поворачивая голову, ожидал увидеть его. В ответ на него смотрела пустота, имеющая лишь устрашающе прозрачные глазницы. С тьмой внутри.       Осенью Регулус прятался от звёзд, луны и неба. Скрывался от их цепких глаз в полумраке, окутывающем тело колючим холодом. Прислонялся спиной к стене и рисовал, пока окончательно не стемнеет. В тишине, густой и вязкой, успокаивался от терзающих мыслей, наблюдая, как под пером из обычных слов создаётся портрет. Он использовал так много слов, написал так много лиц… И все его труды были сожжены. Уничтожены. А пепел с пальцев улетал далеко-далеко… Может, его и не будут помнить, но остатки его души, заключённые в этих рисунках, будут рассеяны по всему миру. Кто же знает, куда ветер пошлёт эти осколки.       Он слушал песнь дождя, бьющего по ушам. Изредка заглядывал на капли, падающие с неба, с облаков, за которыми пряталось солнце. Ветер, нежно обволакивающий тело, заставлял его верить в то, что Джеймс рядом. Сидит рядом с ним и с мягкой улыбкой на губах наблюдает за тем, как плавно двигается его рука, под которой рождается очередной портрет. Привстаёт, чтобы лучше разглядеть какую-то деталь. Зарывается пальцами в собственные волосы, чтобы расстрепать их ещё больше. Улыбается, когда слышит смех Регулуса, вызванный какой-нибудь шуткой или собственной фразой. Осторожно обводит слова, из которых были созданы его собственные глаза. Пытается остановить, когда с палочки вырывается огонёк, который поглощает лицо на бумаге.       Бесполезно.       Регулус позволял таким мыслям заполнить голову. Верил в них. В редкие моменты склонял голову вбок, надеясь найти опору в виде его плеча. Закрывал глаза и начинал говорить. Рассказывал обо всём, что произошло за день — даже о самом незначительном. Лишь бы он не уходил.       — О, сегодня я наконец-то дописал эссе по зельеварению. Розье вновь хвастался тем, что написал его самым первым, — он закатывает глаза, но улыбается, склоняя голову вбок. Призрак подставляет своё плечо, и Регулус счастливо прикрывает веки. Грозы в собственных радужках слегка пугают его, но веки прячут их прежде, чем молнии вырвутся наружу.       — Ты играл просто превосходно сегодня! Но, знаешь, я всё-таки надеялся, что хотя бы сегодня Слизерин одержит победу, — на этих словах он смеётся. Представляет, как Джеймс с напускным высокомерием тянет: «Да ладно тебе, Регулус. Ты же знаешь, что пока я учусь в этой школе, у Слизерина нет шансов».       — Как вы терпите Макгонагалл? Она же ходячий ужас! Я чувствую себя ничтожеством, когда вижу, какой взгляд она кидает в мою сторону, — он старательно выводит на бумаге «Зависть». У его зависти были зелёные глаза.       В мыслях Поттер улыбается и, приподняв брови, парирует: «Можно подумать, ваш Слизнорт лучше».       — Его хотя бы можно задобрить медовухой.       И смех-смех-смех…       Но только его собственный.       В ответ он слышал густую тишину, но ему было достаточно и того, что он выслушал его. Уходя глубокой ночью, Регулус всегда в последнее мгновение поворачивался и говорил «спасибо». Дождь заглушал его тихий шёпот, но он знал, что услышан.       «Живые умеют чувствовать. И я — живой. Спасибо, что дал мне это понять».       Верхняя губа завершается ещё одной благодарностью. Блэк обводит слова. Аккуратно, трепетно.       — Спасибо, — говорит он будто впервые. Слова, дающие начало волосам, заставляют его вспомнить о самой волнующей ночи в его жизни. Когда он наконец смог почувствовать опору. Когда звёзды впервые услышали его.       — Регулус? — раздаётся обеспокоенный голос, когда Блэк в очередной раз выводит красные узоры на белом полотне кожи. Вены вновь часались, и Регулус ничего не мог с этим поделать. Это началось после принятия метки. Сначала это было незаметно, и он не обращал на это должного внимания.       Однако однажды в порыве безумия он так сильно впился ногтями в кожу, что оторвал тонкий верхний слой. Он не почувствовал боли. Сосуды под запястьями чесались так сильно, что он еле сдержал шипящий порыв разорвать их вовсе. Он был в отчаянии. Регулус не надеялся, что кто-то придёт. Все спали. Жили. Дышали. А он умер в то мгновение. Пытаясь убедить себя в том, что ему не больно.       Изначально ему было страшно. Так сильно, что он крепко прижимал голову к подушке, под которую клал ладони, чтобы те не потянулись друг к другу в попытке испортить белоснежную кожу. Почти не спал, вглядываясь в запястья, под которыми синели вены. На мгновение даже казалось, будто они сверкают, словно звёзды, — молчаливые, но понимающие.       Прошло так много времени, но он и сам не заметил, когда начал наслаждаться красноватыми следами от собственных ногтей; когда кровоподтёки начали завораживать его вместо того, чтобы пугать. Это было ненормально, он знал. Но и это стало той самой отдушиной. Облегчением, которое он мог подарить самому себе. Осознание пришло слишком поздно, но он был благодарен даже за это. Он ведь заслужил хотя бы минуту спокойствия? Секунду, где не было тёмного лорда, родителей и обязанностей, давящих на плечи непосильной ношей. Лишь портреты и тихие слова, греющие его израненное сердце.       Никто, кроме него самого, не знал об этом. Даже Барти. И с того дня секрет медленно переполз к Джеймсу Поттеру, которого он вообще не ожидал увидеть в ту ночь.       — Что ты здесь делаешь? О, Мерлин, Регулус… — в его зрачках на миг виднеется ужас. Лишь на мгновение.       Рот Блэка приоткрывается, но с него раздаётся лишь тишина. «Ты настоящий? — хочется ему спросить. Он прячет руки за спиной, как провинившийся ребёнок. — Скажи, что настоящий. Пожалуйста».       Безмолвие длится слишком долго. Он начинает нервничать и думать над тем, что сказать в своё оправдание.       Регулус слегка задирает голову, чтобы увидеть, как Поттер делает маленький шаг вперёд. И ещё один.       Он садится рядом. Слишком близко. С такого расстояния он может ощутить тепло, исходящее от Джеймса. Это опьяняет. Так, что перед глазами на мгновение всё расплывается.       Он настолько сошёл с ума?       Регулус лишь слабо сопротивляется, когда он протягивает к нему руку. Его будто парализовывает. Призрак не мог его коснуться.       В голове ни единой мысли. Лишь сердце начинает биться чаще, когда Джеймс касается его плеча.       Как забавно. За всю жизнь Джеймс Поттер прикоснулся к нему лишь два раза. В то время, как Регулус касался его каждый день. Проводил пальцами по словам, его имени, его лицу. Благоговейно складывал лист, чтобы вскоре разорвать на несколько частей и сжечь, не скрывая боли, лезвием отражающейся в глазах.       Маглы говорили, что это должно помочь.       Не помогало. Наверное, по этой причине он их и ненавидел.       Они врали.       Он опускается пальцами ниже. Регулус задерживает дыхание.       — Тихо-тихо… — успокаивает он. До сих пор улыбается. — Я не причиню тебе боли. И никому не расскажу. Всё хорошо.       Джеймс нежно сжимает руку на его ладони, стараясь не задеть раны. Поднимает. Притягивает к себе, чтобы рассмотреть.       Всё хорошо?       Может быть.       Регулус следит за выражением его лица, даже не удостаивая собственную руку взглядом. Он знает, что там. Уродливые тёмно-синие полумесяцы от ногтей, красные полосы крови и влажная кожа, которая вскоре покроется тонкой тёмной коркой.       Во взгляде Поттера ни капли жалости. Лишь блеск любопытства. Как тогда, в поезде.       Он старается не выдыхать слишком громко, когда тёплые пальцы проходятся вдоль ладони. Будто успокаивая.       Спустя долгие несколько минут он поднимает голову. Регулус не понимает, что видит в карих глазах напротив. Ждёт чего угодно, но не тихого:       — Опять холодные.       Сначала он не понимает, что он имеет ввиду. Видимо, заметив недоумение в серых глазах, Джеймс улыбается и поясняет:       — Руки. С нашей последней встречи они до сих холодные. Хоть что-то остаётся неизменным, да?       «Мои руки способно согреть лишь пламя ада, куда я обязательно попаду из-за того, что чувствую к тебе».       Кинуть бы ему эти слова в лицо. Посмотреть, как он отреагирует. Но Регулус не хотел быть жестоким. Не хотел признаваться. Не так. Только не таким образом.       — Регулус…       Собственное имя с губ, очертания которых он знал наизусть, становится неожиданностью. Что-то тёплое растекается внутри склеенной остатками надежд плоти, что раньше была сердцем.       — Произошло что-то серьёзное? Я могу помочь? — в его голосе лишь беспокойство. Ему хочется верить, что оно искреннее. Что он переживает только за него.       Но внутри скреблась правда. Ломала рёбра до тошнотворного хруста.       Для него Регулус Блэк останется лишь безликим пятном. Что бы он ни говорил, Регулус знал обо всём. Он не хотел утопать в лжи.       — Нет. Нет, ничего такого, — он уже хочет вырвать ладонь. Лишиться тепла. Но почему-то медлит.       «Один раз», — жалобно молит сердце. Регулус сглатывает. Ничего ведь не будет? Скорее всего, он — очередная иллюзия, призрак. Он не осудит. Не отвернётся.       Он склоняет голову вбок и не сдерживает удивлённого вздоха, когда чувствует опору. Когда висок касается его плеча.       Джеймс замолкает. Замирает. Но и не отстраняется. Чувство, похожее на счастье, нежно обволакивает сердце, словно обнимая. Уголки губ растягиваются в улыбке. Регулус чувствует, как хватка на руке усиливается. Призраки не могли быть тёплыми.       — Сегодня небо в звёздах, — начинает он. Как и во все ночи до этой. Просто пытается остаться здесь, замереть во времени. Они находятся достаточно близко к небу, чтобы Регулус смог вытянуть свободную руку и указать на мерцающие точки в тьме. — Созвездие льва. Если приглядеться, то можно заметить, что четыре ближайшие звезды создают трапецию — это его тело. От него отходит голова. Видишь?       Он не ждёт ответа, заворожённый ночным небом. Однако удивлённо моргает, когда улавливает едва слышное:       — Вижу.       Сошёл с ума он или нет, но прямо сейчас внутри что-то вспыхнуло. И это чувство стоило его веры в то, что всё это — иллюзия.       Его улыбка становится шире, и он перемещает руку чуть правее. Вторую ладонь приятно покалывает от прикосновения Джеймса.       — Ярчайшая звезда в созвездии льва, — тихо шепчет он. — Это…       — Регул. Ты назван в честь этой звезды, — перебивает он, но Регулус не понимает тона его голоса. Слишком опьянён своей радостью.       — Да, — отвечает он. Проходит бесконечно долго времени, в которое он болтает обо всём на свете, начиная от звёзд и заканчивая смешной ситуацией, произошедшей со слизеринцем по фамилии Розье. В ту ночь Джеймс отвечал ему на все вопросы. Не пропускал ни одного. В его глазах стоял блеск любопытства. Ничего больше. На мягких губах играла слабая улыбка, а рука до конца сжимала его ладонь. Лишь один раз Джеймс решился спросить насчёт того, чтобы помочь ему обработать маленькие раны, но Регулус как ни в чём не бывало продолжил рассказ о том, что происходит на Слизерине. Больше он не затрагивал эту тему. Лишь поглаживал участок под запястьем, а тепло колючими волнами распространялось по коже Регулуса.       Увлёкшись своими рассказами, он не замечает, как странное заклинание касается запястий. Как раны слегка затягиваются под натиском магии. И лишь когда он смолкает, чтобы взглянуть вниз, на руку, которая вновь зачесалась, он видит. Кровь исчезла, а повреждённые участки покрылись плотной коркой.       — Тебе легче? — спрашивает Джеймс, смотря на него. — Лунатик говорил, что это заклинание хорошо помогает коже срастаться.       Регулус без слов осторожно высвобождает ладонь из его хватки, встаёт с места, стараясь не смотреть на руку. Проходит к лестнице. Медлит. Поворачивает голову. Джеймс не отрывает от него взгляда своих карих глаз.       — Спасибо, — тихо говорит Регулус, прежде чем скрыться в тьме коридора.       Он медленно откладывает перо, чтобы откинуться на спинку стула. Глаза закрываются. Он устал. И времени осталось слишком мало.       Сейчас хотелось вернуться в те времена, когда можно было смотреть на его счастье. Когда он наблюдал не только за счастливой улыбкой Джеймса, но и Лили.       — Твоя ревность ничему не поможет, — сказал ему как-то Крауч. На это Регулус лишь снисходительно улыбнулся, не отрывая взгляда от Эванс, которая тихо засмеялась от какой-то фразы Джеймса.       — Я не ревную его. Я завидую ей, — возразил он. Тихо, но твёрдо. — Ты знаешь… У меня не зелёные глаза. Не мягкие рыжие волосы. Не красивая улыбка. Я — не она. И никогда ей не буду. Такой, как он, заслуживает лишь её. Не меня, Барти.       В голове всплывает портрет девушки, которой Джеймс так сильно дорожил. Вспыхивает слово «зависть», из которой он и был создан, а вскоре и уничтожен. Чтобы никто не видел.       — Ты даже не…       — Нет. Пожалуйста, не говори ничего, — боль в его глазах била прямо по сердцу. Регулус знал, как Краучу тяжело видеть его в таком состоянии. Как тягостно наблюдать за пустым взглядом, устремлённым в сторону стола Гриффиндора. Как утомительно пытаться успокоить и уложить его спать после очередного всплеска эмоций, запечатлённого на бумаге.       Ему не хотелось бросать его прямо так. Но это было необходимо. Регулус Блэк наконец сделает хоть что-то полезное.       Последние три слова окончились на его глазах. Глубоких, с блеском любопытства.       Заветное признание скрылось в радужках. Отпечаталось на бумаге.       Он знает, что обречён. Он не хочет рушить их счастье своими словами. Но он слишком сильно желал оставить что-то после себя. Он уничтожил множество других признаний. Может, он всё же заслужил оставить в мире хотя бы одно, последнее?       — Барти, — зовёт он, не узнавая собственного голоса. Но Крауч всё слышит. Распахивает дверь так, будто стоял за ней всё это время. Регулус поднимается с места. Вкладывает сложенный лист в его ладони. Сжимает их. Улыбается ему потрескавшимися губами. Ранки натягиваются, — сделаешь мне одолжение? Последний раз, обещаю.       — Регулус? — недоумённо говорит он. — Что ты…       Он касается кончиками пальцев его подбородка, подбирается к щеке, чтобы запомнить черты его лица. Опускается к плечу. И притягивает к себе, чтобы почувствовать тепло. Попрощаться.       — Пожалуйста… Никто не должен узнать, — отчаянно шепчет он. Внезапно Барти обнимает его в ответ. Регулус и не понимал, что следующие объятия стены этого дома увидят лишь через несколько лет. Что почти здесь его родной брат прижмёт к себе крестника, который будет слишком сильно похож на своего отца. Лишь глаза будут цвета зависти Регулуса Блэка.       — Даже…       — Даже он, — он старается улыбнуться шире, хоть и знает, что он не видит этого. — Всё хорошо, Барти. Всё будет хорошо.       Крауч отстраняется от него и медлит лишь мгновение, чтобы в последний раз взглянуть на его лицо, озарённое улыбкой. Когда дверь закрывается, Регулус судорожно выдыхает. Улыбка исчезает сразу же.       — Кикимер.       Эльф появляется сразу. Кланяется. Регулус протягивает ему руку. Медальон в кармане тянет вниз-вниз-вниз…       — Мы обо всём говорили, — он старается смягчить голос, но он предательски дрожит. Трусливая натура пытается вырваться наружу отказом от плана. Но он не хочет разочаровывать его.       Кикимер кивает. Без лишних слов хватает его за руку. Раздаётся треск. Но это уже не бумага. Это был звук, с которым его сердце разделилось на тысячу — миллион — осколков.       Он знает, что не выйдет отсюда живым. Но маленькая надежда, что он оставит что-то после себя, приятно греет душу.       — Всё будет хорошо.       Когда последний вдох сорвётся с его горла, он будет думать о том, как случайно дрогнула рука, когда он обводил изгиб мягких губ. Как последние две буквы смазались у уголка левого глаза. О том, что след от чернил до сих пор темнел на подушечке его большого пальца. О том, как почувствовал опору в виде его плеча. Как показывал ему созвездие льва, надеясь, что Джеймс запомнит его. Потерянного среди песков безысходности и новых для себя чувств. Глупого мальчика, который хотел, чтобы его помнили.       Который хотел чувствовать.