Возможные "если"

Хартли ещё раз оглядывается на вход в СТАР Лабс, но затем всё же нажимает кнопку лифта. Он не готов признаться даже себе, что этот стальной ящик его нервирует. Как и мёртвая тишина в этом здании. Хартли даже не пытается разобраться в хитросплетениях коридоров, позволяя своим ногам двигаться по мышечной памяти. Медленно войдя в кортекс, он оглядывается и замечает внутри помещения лишь Циско. — Привет, мы договорились встретиться с Уолли. — Ааа, привет, он пропадает где-то с Ха-Эром. Можешь подождать его здесь, — чуть помедлив, отзывается брюнет, не поднимая глаз, — у вас какие-то планы? — Да, собирались сходить на хоккейный матч. — Не думал, что ты увлекаешься спортом, — рассеянно бросает Циско. — Не увлекаюсь, — хмыкнув подтверждает Хартли, — но сегодня играет любимая команда Уолли, а я смог достать отличные билеты, — Циско как-то странно невпопад кивает, никак не комментируя услышанное. — Какие-то проблемы? Если ты помнишь, я всё ещё ученый. Циско поднимает глаза на Хартли, но потом будто мысленно с ним соглашается и медленно кивает. — Ты, конечно, в этом хорош… — Я в этом лучший. Подвинься. Потом поблагодаришь, — отзывается Хартли, подходя ближе. Хартли теряет счёт времени, наслаждаясь простотой механических действий ручного труда. И он совершенно не готов к шуму, что нарушает успокаивающую размеренность дыхания Циско. Хлопает дверь. Лицо Хартли искажается гримасой боли, и он застывает в нелепой позе, замирая посреди движения. — Прости, слегка замотался, — с наивным, ничуть не извиняющимся выражением лица в комнату влетает Уолли. Следом за ним входит мужчина, выглядящий, как две капли воды с его Уэллсом. — Ты тот самый Хартли Рэтэуэй? А ты ничего, но я не буду звать тебя ХаЭр, — суетится новый Уэллс и, хотя Уолли предупреждал его, Хартли потребовалось несколько секунд, чтобы отмереть и ответить ему что-нибудь. Он был совершенно не похож на его Уэллса. — Я и не претендовал, — бурчит Хартли. — Всё хорошо? Выглядишь уставшим, — неожиданно спрашивает его Уолли, занимая место ХаЭра. — Просто бессонница. Всё в порядке, — отмахивается Хартли, — идём? Уолли энергично кивает. — Хартли? — удивлённо произносит только что вошедший Барри. За ним идут Айрис, Джо Уэст и Джей Гаррик. Хартли уже жалеет, что решил зайти за Уолли в СТАР Лабс. Людей слишком много. Слишком шумно. И присоединившаяся к ним Кейтлин никак не помогает. — Привет, Барри. Мы уже уходим, — бросает Рэтэуэй, чувствуя, как восемь пар глаз прожигает его. — Эй, не хочешь, прийти к нам на Рождество? Будет здорово, — предлагает Барри. Хартли несколько секунд удивлённо моргает. — Я подумаю, спасибо, — чуть погодя тихо отвечает Хартли. Уолли дружелюбно улыбается, затем хватает Хартли за рукав и тянет его коридор. — Всем пока. Барри провожает их взглядом, всё ещё чувствуя лёгкую неловкость. — Мне жаль, я не должен был раскрывать твоё имя Снарту… Приглаживая и так идеально уложенные волосы, Хартли посмотрел на понимающую улыбку парня, и его губы скривились против воли. — Мы все поддаёмся боли и злости, я рад, что теперь ты на нашей стороне, — опуская руку на плечо Рэтэуэя, отвечает Аллен. — Он выглядел… — тщетно пытаясь подобрать слова начинает Кейтлин. — Он всегда так выглядит, — отзывается Циско, неопределённо пожимая плечами. *** Хартли знал младшего Уэста всего несколько месяцев, но неожиданно быстро проникся к Уолли чем-то похожим на дружеское чувство. Он привык к его внезапным появлениям в своём доме, к вечному беспорядку, что парень создавал фактически из ничего в мгновение ока, и к «High & Dry» на повторе, почти сразу после того, как столкнулся с ним в серых коридорах СТАР Лабс. Даже бесконечная болтовня этого паренька не раздражала. В основном. К тому же, Углом мгновенно подружился с Джерри, едва познакомившись с ней. О большем Хартли тогда и не просил. У него появился собственный крохотный мирок, где он не Хартли Рэтэуэй — наследник огромного состояния, бывший злодей, приходящий член команды Флэша, — а просто молодой мужчина, верный друг и любящий брат. — Ты в курсе, что у тебя есть своё жильё? — найдя Уолли на своей кухне, спросил Хартли. — Твоё мне нравится больше, — хмыкнул Уолли. — Снова не ночевал дома? — без упрёка продолжил допрос Хартли, заметив вчерашнюю мятую одежду и бегающий взгляд пойманного с поличным. — Замотался, — как можно более беззаботно ответил Уолли, перекусывая только что сделанным тостом. Рэтэуэй даже не стал делать вид, что поверил. — Будь осторожен. — Я всегда осторожен. Кстати, надеюсь, у тебя нет планов на вечер — мы втроём идём в Кейн’с, в девять, — с самым невинным видом произнёс Уэст, исчезая. — Я проголодался. Не хочешь перекусить? — спрашивает Уолли после матча, всё ещё эмоционируя от зрелищной игры. Хартли усмехается, он уже успел заметить, что Уолли всегда голоден. — Почему ты не возвращаешься в СТАР Лабс? Без тебя там скучно, — неожиданно меняет тему Уэст. — Но ты похоже нашёл общий язык с Ха-Эром. Он тебя тренирует, да? — Да, но мы держим это в тайне. Барри и отец отказываются брать меня в команду. — Они не смогут игнорировать твою силу вечно. Им придётся принять это, — с мягкой улыбкой уверяет его Хартли. — Ты точно в порядке? — нахмурившись спрашивает Уолли, заметив, что Хартли проигнорировал его вопрос, — это всё из-за годовщины? — Я отменил ежегодную вечеринку. Не хочу плохих ассоциаций. — Значит ты придёшь к нам на празднование? — Не знаю. А теперь пойдём поищем кафе, — дружески хлопая его по плечу, отвечает Хартли *** Хартли бросает придирчивый взгляд на собственное отражение в огромном зеркале в прихожей. Он быстро распускает «Викторию» и заменяет на «Принца Альберта». Опустив приподнятый воротник рубашки на узел галстука, шатен медленно выдыхает. Чёрный классический костюм, белоснежная рубашка, начищенные до блеска кожаные ботинки. В качестве бонуса — лёгкий шлейф удового парфюма. Будто бы не было этих лет осуждения. Он был создан наследником, от этого не избавишься. Это должно было быть их первое по-настоящему семейное Рождество. Без сотни знакомых и знакомых знакомых в дорогих пиджаках и изысканных вечерних платьях, что перебрасывают друг другу одни и те же вежливые фразы с одними и теми же прицепленными улыбками. Только они вчетвером. Без претенциозно оформленных залов с белыми барельефами ракушек в стиле рококо, с фарфоровыми статуэтками и с бархатными подушками под них. Только сдержанно украшенная гостиная. Но может на другой Земле…. Вздёрнув подбородок, Хартли проходит к большому родительскому портрету, висящему над камином в гостиной. Последнему портрету. Прошёл уже год, и всё должно было прийти в норму, но он всё ещё будто находится под толщей воды и никак не может всплыть. На огромном полотне, окружённом позолоченной деревянной рамой, в лучшей традиции классических парных портретов располагались фигуры его родителей. Поведя плечами, Хартли пробегает по ним глазами, словно припоминая, какими они в действительности были. Рейчел Рэтэуэй с поджатыми губами и идеально прямой спиной сидела на красивом резном стуле. Её длинные и густые каштановые волосы спускались по плечам аккуратно завитыми локонами. Комплект из изящных серёг, ожерелья и перстня розового золота подчёркивал её вкус, достаток и серые глаза. Осгуд Рэтэуэй положил свою ладонь на плечо жене и устало смотрел вперёд потускневшими голубыми глазами. В его позе чувствуется скованность, но в остальном он выглядел всё таким же собранным. Седые волосы аккуратно уложены. Ставшие дряблыми щёки идеально выбриты. В кармане его пиджака лежал платок в цвет платья жены. Хотел бы Хартли, чтобы сейчас они и правда смотрели на него. Уверенно и твёрдо. Им ещё так много предстояло обсудить и сделать. Они ведь так нормально и не помирились. Просто остановились на том, что родители не были не виноваты в его худших поступках, но и то, что он хороший человек — не их заслуга. Он поджимает губы, совсем как мать, и несколькими точными движениями распускает узел галстука, вздергивая подбородок как отец. В доме темно и тихо. Гирлянды, хоть и развешены по стенам, но не горят. Верхний свет тоже не зажжён. В слишком огромном для одного Хартли доме никого больше нет — вся прислуга распущена на праздники, а Джерри привычно отдыхает вместе со своей гувернанткой в поместье Рэтэуэев в Стар Сити. Родители отсылали её туда, едва ей исполнилось пять лет. Хартли хотел бы, чтобы Джерри была здесь с ним, но она бы ни за что не осталась здесь. Этот дом вызывал в ней неприятные воспоминания. — Ты и так пропустила много семейных праздников, — Хартли положил ладонь на руку сестры. — Ты хотел сказать «семейных мероприятий», — Джерри попыталась улыбнуться, а после поправила лацканы его тёмно-серого в едва заметную синюю клетку пиджака. — Ты тоже пропустил несколько. Соскучишься — приезжай. У него не было тёплых воспоминаний о моментах с особенными людьми в этот день. И уже вряд ли будут — их заменила вырезка из газетной статьи, датированная 25 декабря 2015 года.

«… В результате нападения мета-человека Рассела Глоссона десять человек получили травмы разной степени тяжести, и, по последним данным, пять человек погибли. Среди них семейная пара Осгуд и Рейчел Рэтэуэй — известные городские меценаты».

Хартли бесшумно выдыхает, проигнорировав вибрирующий на столе телефон. Он поднимается по лестнице, отправившись блуждать по тёмным коридорам второго этажа. Хартли медленно проходит мимо своей старой детской спальни. Погруженная во мрак, она была закрыта на ключ и забыта, словно её и не существовало. Десять лет она и все вещи в ней собирали пыль, застывшие во времени. Хартли так и не решился зайти туда за весь этот год. Он не хочет встречаться с теми призраками, что обитают там. Он проходит дальше. Хартли осторожно входит в широкое помещение рабочего кабинета отца. Оно заполнено лунным светом, льющимся из больших окон. Всё так, как было в детстве — у дальней стены располагались стеллажи с книгами, а у смежной с ней, прямо напротив окон — письменный стол. Хартли не включает свет, лишь переводит прищуренные, привыкшие к темноте глаза на красивое раритетное пианино, спрятанное в углу. Когда-то оно гордо стояло в гостиной внизу. Это был подарок мамы на его третий день рождения. Хартли играл на нём по несколько часов каждый день, пока не перестал. Он подходит к нему и медленно проводит ладонью по полированной крышке красного дерева. А затем разворачивается к письменному столу. Заняв отцовское кресло, Хартли устало откидывается на его спинку. Открыв по памяти верхний ящик стола, он достаёт из дальнего угла дорогой портсигар. Серебряная зажигалка находится там же под бумагами. Кончик поддажённой сигареты на секунду вспыхивает красным, и Хартли в мазохистском приступе упрямства делает первую затяжку. Слишком резкую и глубокую. Горло предсказуемо жжёт. Хартли стаскивает зубы и медленно выдыхает, подавляя приступы кашля. Спустя мгновение он снова делает затяжку. Что бы его родители сказали сейчас о своём трудном сыне? Выкурив сигарету Хартли наконец чувствует что-то похожее на облегчение. Однако, почти тут же он снова ругает себя за бесчувствие. Он даже не плакал по ним. Единственные слёзы в уголках его глаз и те от режущего сигаретного дыма. Он разрушил их милую маленькую ложь об идеальной семье в богатом доме в богатом пригороде, а они разрушили его веру в себя. Наверное, это был честный обмен. — Я думал — я клей для родительского брака, их общее наследие. Но нет, я был просто той вещицей, что они думали убрать в шкаф и демонстрировать друзьям по выходным. — Мне жаль, Хартли, — мягко произнесла Кейтлин, оставляя свою ладонь на его плече. — Но я думаю, их злит, что фамилия Рэтэуэй прекратит своё существование именно на мне. Что наша семья запомнится всем только по скандалам в жёлтой прессе, — вполголоса добавил Хартли, вставая из-за стола. Кейтлин горько выдохнула, убрав ладонь. Она знала, что местная пресса сумела откопать и поместить на передовицы утренних газет. Там не было ничего приятного или милосердного. Хартли закуривает ещё одну сигарету. Только выпуская сизый дым в воздух, он смог как-то сосуществовать с миром, который, по его мнению, всегда был болезненно оглушающим. Хартли делает ещё одну медленную затяжку и горько усмехается. *** Земля- ***7

— Я был бы всё тем же, но другой ты был бы всем тем, чем ты не являешься.

И тот другой я любил бы того, другого тебя.

— Эй, не хочешь, прийти к нам на Рождество? Будет здорово, — предлагает Барри, пристально смотря на Хартли. Уголки его губ нерешительно приподнимаются. Хартли смотрит в ярко-зелёные сияющие глаза парня, в которых пляшут жёлтые огоньки, будто рождественские гирлянды, и не может не улыбнуться в ответ. — Ты, наверное, единственный человек, кто сейчас не смотрит на меня с отвращением, — произносит Барри, вымученно вытягивая губы в подобие улыбки. Было непривычно видеть его таким уязвимым, хрупким и открытым перед собой. Неправильно. — Это просто лицемерие, — заключает Хартли, — я бы поступил точно также. Они все поступили бы точно также. Просто только у тебя была такая возможность. Барри хлопает Хартли по плечу, открыто улыбаясь. Он ненадолго задерживает ладонь на его плече, и Хартли кажется, словно у него горячечный бред. Его губы пересыхают, язык отказывается шевелиться. Ему требуется несколько мучительно долгих секунд, чтобы ответить. — Да, спасибо, я приду. *** Хартли запахивает пальто поплотнее — дождь в конце декабря не самая приятная вещь. И зачем он вообще согласился пойти к Уэстам. Чтобы не оставаться одному в пустом доме? Или, потому что его попросил Барри? Хартли был уверен, что это было плохим решением. Почему он не обдумал это дважды? Но вместо ответов на вопросы против воли в голове проносится мысль, что Барри, всегда выглядящий будто, сбежал с семейного празднования дня благодарения со своей мягкой улыбкой, расслабленной одеждой, ароматом шарлотки, в Рождество выглядит особенно… очаровательно. Хартли старается отбросить эту мысль, но не может. Хартли сворачивает в переулок и поправляет сползший по напряжённым плечам шарф. — Можешь не спешить, он тебя не ждёт, — доносится из ниоткуда насмешливый голос. Хартли останавливается. Он медленно оборачивается и замечает позади себя спрятанную в тени переулка долговязую фигуру. Хартли ощущает неприятные мурашки, пробегающие по позвоночнику, от узнавания голоса. Насмешливые зелёные глаза сверкают в темноте. — А ты не изменился, — издевается голос, а его обладатель выходит из тени — знакомое лицо едва ли признаётся из-за ожогов и натянутой кривой ухмылки, — в отличие от меня. — Барри? — Хартли хочет отступить назад, но его ноги словно приклеены к земле. Вместо этого он лишь смотрит в эти сияющие под тёплым светом фонарей глаза. «Барри» оказывается перед ним в долю секунды. Его рука уверенно тянется к побледневшему лицу Рэтэуэя, но длинные пальцы замирают в сантиметре от прикосновения. Хартли тут же инстинктивно поддаётся их теплу и неосознанно трётся щекой о ладонь. Это оказывается приятнее, чем Хартли мог себе представить. Даже искры, вспыхивающие под пальцами спидстера, кажутся ему следствием чего-то кроме силы скорости. Темнота, что живёт внутри них обоих, словно сливается в единую большую чёрную дыру. Рука сползает ниже, останавливаясь на шее Хартли. Кончики пальцев прячутся под шерстяной тяжестью шарфа, пуская мурашки по голой коже. Хартли не успевает уловить момент, когда они сжимаются плотным кольцом вокруг его горла. Когда имеешь дело с Флэшем, всё происходит слишком быстро. — Сожми ещё сильнее, и, тогда мне понравится, — задыхаясь произносит Хартли. «Барри» ухмыляется, он слегка давит на его трахею — недостаточно, чтобы причинить настоящий вред, но ровно настолько, чтобы Рэтэуэй почувствовал, что-то, похожее на удовольствие. — Глупый, глупый Хартли. Ты до последнего верил в меня, но ты никогда не мог заменить её… — ядовито тянет «Барри» и, не давая Хартли ничего ответить, одним резким движением пронзает шипом его живот. Хартли чувствует, как по всей его нервной системе словно по проводам бежит ток, а каждую клеточку прошибает удар молнии. Всё напряжение собранное у его позвоночника взрывается, разбрасывая миллиард осколков. Ухмылка «Барри» кривится ещё сильнее, словно это ему сейчас больно. И когда он убегает, Хартли подавляет иррациональное желание позвать его и лишь рвано выдыхает. По его подсчётам пройдёт около четырёх минут прежде, чем он отключится от потери крови и перестанет чувствовать боль. Из рук падает бутылка портвейна, разбиваясь со звоном об асфальт. Хартли начинает мысленно считать, словно к его сердцу как к бомбе подключён секундомер.

03:46

Его тело безвольно падает на холодный и влажный асфальт. Чёлка закрывает обзор, неудачно съехав на глаза, но Хартли ничего не может с ней сделать. Пальцы, что наугад нащупывают рану, липкие и испачканные в крови.

03:11

По напряжённому после удара телу проходит мелкая дрожь. Сердце учащённо бьётся в ушах, интенсивнее прогоняя кровь.

«Почему никто не предупреждал, что будет так больно?»

Голос в его голове звучит хрипло, будто записанный на старую плёнку.

02:32

«Что будет с Джерри?» — запоздало думает Хартли. Страх смерти касается его своими ледяными руками. Побледневшие губы дрожат. Вдали звучат рождественские песни. Хартли продолжает считать.

02:16

Нехватка кислорода ощущается всё сильнее — лёгкие жжёт до слёз, а дыхание становится более поверхностным. Мозг пытается сконцентрироваться на хоть какой-то мысли, но безуспешно. Его расфокусированный взгляд направлен в небо.

01:57

Прохлада асфальта передаётся и ему. Голубые глаза мутнеют, а тело словно парализует. Он хватает ртом воздух. Где-то в кармане вибрирует телефон, а в какофонии звуков ему чудятся знакомые гулкие шаги.

00:22

На фоне сверкает молния, засвечивая всё вокруг на долю мгновения. Потратив последние силы, Хартли поджимает губы и чуть вздёргивает подбородок. Слегка дрогнувшие уголки обескровленных губ кривятся в полуулыбке. Хартли прикрывает веки, ощущая слабость. В уголках глаз собираются слёзы. Уши закладывает, и наконец наступает тишина.

*** Когда Хартли просыпается, в его глаза бьёт белый искусственный свет. Он дезориентирован и сбит с толку. Шум окружающего мира заставляет кровь внутри его вен закипать. Каждый вздох отдаётся острой болью в голове и рёбрах. Особенно, плохо становится, когда зрение обретает некоторую чёткость, и Хартли определяет интерьер медотсека СТАР Лабс. — Ты очнулся, — облегчённо выдыхает Барри, и Хартли не нужно видеть его, чтобы узнать его голос. Ему не нужно видеть его улыбку, такую искреннюю и не похожую на… Хартли молчит и, собрав все набранные сном силы, пытается приподняться на локтях. Он чувствует слабость в собственных руках, и против его воли с губ срывается стон. Барри в несколько шагов оказывается рядом, останавливая его. Его ладонь снова оказывается на плече Хартли. Такая тёплая. — Кейтлин сказала пока не вставать, — произносит Барри с усталой улыбкой, — ты нас здорово напугал. — Чуть не погибнуть на Рождество второй год подряд. Да я везунчик, — слабо фыркает Хартли. Он прикрывает близорукие глаза, но тут же, словно отпечатавшись на сетчатке, перед ними появляется образ того «Барри». Он слышит его голос в своей голове. Интонации хриплого голоса заглушают остальные звуки. И это противоестественное подобие покоя. — Всё в порядке? — тихо спрашивает Барри, не сводя глаз с болезненно бледного лица. Хартли чувствует его взгляд, и не может сказать нравится ему это или нет. — На долю секунды настала тишина… — бессвязно шепчет Хартли, и Барри едва ли улавливает сказанное им. — Я думал, что опоздал… — начинает Барри, но посмотрев на лицо, Хартли замолкает. Хартли хочет что-то сказать, но вместо этого снова закрывает глаза, пытаясь сбежать от той насмешливой ядовитой ухмылки, хотя знает, что это бессмысленно. Но он может сделать вид. Если ты с самого начала знаешь, что всё обречено на провал, то, когда всё провалится — ты не будешь разочарован. Это была его схема. Вряд ли, Чарли Уокер, когда-нибудь мог предположить, что он являлся объектом интереса Хартли Рэтэуэя. Но четырнадцатилетнему Хартли нравилось, как Чарли говорил о теории чисел и делился своим мнением о теории мультивселенной, и этого было достаточно. Однако Хартли не был дураком. И он всё равно был эгоистом. Он мог бы убедить себя, что ему будет достаточно просто знать, что Барри не станет таким. Но он уже не мог от этого отказаться. С тем «Барри» он не чувствовал напряжения и тяжести своих бессчётных грехов. С ним ему не нужно было притворяться, что всё в порядке. Он мог просто жить. Просто чувствовать. — Ты появился как раз вовремя, — с трудом произносит Хартли. Барри смущённо усмехается, устраиваясь рядом с ним. Не самое плохое Рождество.