Ссора на пустом месте

– Братик, это я. Можно?   – Да заходи, чего уж, – болезненно хмыкнул Рассел, поднимая глаза от дневника лабораторных наблюдений.   Флетчер, уже снявший халат (что значило, что на сегодня он с работой уже закончил) и оставшийся в своих любимых светлых брюках и лёгкой голубой рубашке, прикрыл за собой дверь, подошёл к столу брата, немного помялся и присел на краешек свободного стула.   – Я тебя сейчас не сильно отвлекаю?   – Не отвлекаешь, – Рассел подчеркнул что-то в дневнике, поставил дату и подпись и закрыл тетрадь. И снова поднял глаза на младшего. – Всё равно уже обед. Уходить пора. Я с делами разобрался. Так что… – он тоже неловко замялся. – Что ты хотел?   Флетчер, наоборот, опустил глаза и немного нервно взялся правой рукой за локоть своей же левой.   – Я… я хотел поговорить.   Пауза.   – Насчёт Эда и Ала? – совершенно спокойно, чуть ли даже не безучастно спросил Рассел.   Младший поспешно кивнул, покосившись на брата.   – Да. Насчёт них, – немного помолчав. – Можно? Это правда важно.   Рассел поджал губы, отвёл глаза, зачем-то посмотрел на периодическую таблицу, висящую на стене, затем окинул внимательным взглядом ровные ряды колб и, остановившись глазами на шкафе с книгами, обречённо вздохнул и кивнул:   – Ну говори, что хотел сказать. Да не нервничай ты так. Я успокоился уже. Кричать не буду. Тем более на тебя.   Флетчер исподлобья взглянул опять на брата, но тот с подчёркнутым вниманием рассматривал стопки фолиантов на полке. Так что младшему Трингаму ничего не оставалось, кроме как, сглотнув, самому негромко заговорить:   – Ты… ты же понимаешь, что ты был не прав?   – Я всегда прав, – довольно резко, хоть и сдержанно ответил Рассел, всё-таки переводя взгляд на младшего. – Во всяком случае, я говорил только правду и ничего больше. А что Эд обиделся на меня за факты – это не мои проблемы.   – Ты говорил не только факты. И… и Эд на тебя не обиделся, – теперь уже сам Флетчер упрямо гипнотизировал брата, у которого и научился этому сканирующему прямому синему взгляду. Его голос зазвучал смелее. – И ты не говорил. Ты кричал. Это совершенно разные вещи, и не делай вид, что ты не понимаешь, о чём я.   Рассел удивлённо разглядывал Флетчера. Странно – раньше он вроде бы так себя со старшим не держал… Рассел кивнул – мол, говори дальше, справедливо, и Флетчер ещё смелее продолжил:   – Я сейчас никого не пытаюсь оправдывать, чтобы ты понимал, и не из жалости говорю. Эд сейчас сам очень расстроен, что тебе ерунды наговорил, но это дело Эда и Ала, который его успокаивает. А моё дело – поговорить с тобой. Потому что ни черта ты, братик, не прав.   Старший изумлённо заморгал. Он уже успел почувствовать вину и жгучий стыд – ещё до того, как Флетчер постучался в лабораторию. Сейчас слова младшего по поводу Эдварда и расстроили, и обрадовали его. Больше расстроили, потому что он же тоже не псих какой-то и понимает, что глубоко обидел своего лучшего друга… или уже просто друга? Или даже не друга? Но от грустных и даже мрачных мыслей его отвлекло вот это уже совсем смелое «ни черта ты, братик, не прав». Это в самом деле было что-то новое.   Флетчер свёл брови на переносице. В глазах у него плясали странные, непривычные огоньки. Теперь он говорил совсем уверенно. И больше того – горячо:   – Ты прав насчёт того, через что пришлось пройти тебе. Это правда. Никто не может отрицать, что это было адски тяжело. И никто – особенно я – не имеет права сомневаться в том, что ты прошёл все круги ада. Я знаю. Я был рядом с тобой. Я мало чем мог помочь, хотя пытался, но ты всегда всё взваливал на себя. Мне часто бывало страшно, что ты сломаешься под этим грузом, и я останусь один – но ты раз за разом делал невозможное, ты просто превосходил самого себя, ты нечеловеческим трудом зарабатывал на жизнь – и нет, не перебивай меня, в конце концов, имею я право говорить! – ошарашенный прямолинейностью брата Рассел попытался было что-то вставить, но Флетчер раздражённо взмахнул рукой, и старший так и остался сидеть с открытым ртом. – Ты что, думал, я не понимаю? Очень даже понимаю! Ты для меня всегда был героем и кумиром, но речь сейчас вообще не об этом!   Флетчер даже слегка покраснел. Раньше ему не приходилось вот так в лоб говорить с братом о настолько личных и, на его собственный взгляд, очевидных вещах, и теперь, когда Рассел такими круглыми глазами таращился на него, он даже немного растерялся. Впрочем, не так сильно, чтобы растерять запал.   – Так вот – тут ты, конечно, прав, и лев, и вообще кто угодно! И ты, может быть, даже чуточку прав насчёт Эда и Ала в смысле того, что им в чём-то пришлось легче… но ты пиздецки не прав насчёт их отношения к нам!   Флетчер даже на ноги вскочил от воодушевления. Рассел только потрясённо моргал, глядя на младшего снизу вверх. Но на этих словах как-то… вздрогнул, поджал губы и опустил глаза в пол. Что, ясное дело, младшего не остановило.   – Почему ты вообще считаешь, что они всё то, что для нас делали, делали только из жалости? Почему ты думаешь, что они смотрят на нас свысока? Если Ал ещё хотя бы физически может так делать в силу своего роста, то про Эда уж точно ни с какой стороны такого не скажешь! Ты забыл, как он всегда искренне восхищался твоими работами – даже тогда, помнишь, когда мы только-только приехали в Централ? Ты забыл, как он во весь голос представил тебя директору лаборатории со словами «Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый алхимик Рассел Трингам», а потом ещё и шипел на тебя со словами «Теперь публикуй свои статьи, а то ты меня ставишь в дурацкое положение»? Ты забыл, как он тебя расхваливал на твоей первой конференции, ни слова не сказав о себе? Да и Ал – сколько раз он ругался на меня за моё стеснение! Ты, говорит, медик с золотыми руками и светлейшей головой, ты гений, а потом его вообще понесло, он мне такого наговорил, что я потом в глаза ему смотреть не мог – ты, мол, Флетчер, вообще себя в зеркало не видел, ты же идеальный, умный харизматичный красавец, что значит девушки нет, да на тебя пол-Штаба заглядывается, сохнут по тебе, по Расселу тоже, но по тебе! И Эд тебе примерно в том же духе, только матерными словами объяснял, забыл? Да они постоянно только и делают, что доказывают нам, что мы лучше, чем мы же думаем! Тебе Эд что в последний раз в кафе сказал? «Рассел, прекрати уже отказывать себе во всём и возьми этот несчастный тортик целиком – смотри, как он жалобно тебя умоляет съесть его! Непрестижно директору лаборатории вздыхать над засушенной тарталеткой!» Да они нами больше гордятся, чем мы сами! Помнишь, тогда, под конец апреля, когда фюрер сказал, что тебя назначают главным по всем лабораториям, а меня – главным врачом, кто орал «ДА ЗДРАВСТВУЕТ МИРОВАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!!!», а? Это что ли, по-твоему, называется «общаться свысока»?   Рассел сглотнул. Видно было, что он очень нервничает. Но Флетчера было уже не остановить.   – Вытаскивать нас из, прости Фламель, всякого дерьма – это свысока? Плакать у нас же с тобой на плечах, когда им плохо, страшно или одиноко – это свысока? Рисковать своими жизнями ради нас – это свысока? Да они никогда даже не упоминали при нас, что на что-то повлияли в наших же с тобой судьбах! – Флетчер всплеснул руками. – Даже тогда, когда нас взяли на работу, Эд и Ал потом помнишь, как смеялись? Мол, фюреру мало было нас двоих, он решил ещё в два раза себе головную боль усилить… Это была даже не их инициатива! Они, наоборот, как маленькие радовались: «Наконец-то в этой халупе будут умные люди, с которыми можно поговорить!» Да даже когда их повысили в званиях – они никогда перед нами погонами не щеголяли! Я лично не припомню, чтобы Ал или Эд вообще в разговоре с нами ссылались на свои звания – только в виде шутки… Только сегодня Эд всего раз позволил себе осадить тебя, потому что, извини, но ты правда повёл себя очень грубо и некультурно! – младший Трингам перевёл дух и негромко, едва ли не торжественно подытожил: – Они постоянно нам доказывают, что мы что-то большее, чем сами о себе думаем. Они всегда с нами рядом. Не выше, не ниже, а рядом, бок о бок, на равных. Они – наша семья. Ты сам это отлично понимаешь, братик, – помолчав, Флетчер совсем уже тихо добавил: – Зачем же ты так обидел наших лучших друзей?   Повисла долгая, тягучая тишина. Только было слышно пение птиц да тиканье часов на стене. Рассел молчал, по-прежнему глядя в пол. Флетчер тоже не говорил теперь ни слова, дожидаясь, что же ответит его старший брат. Наконец, Рассел хмуро поднял глаза.   – Иди домой, – коротко бросил он.   Старший Трингам тут же пожалел о своих словах. Флетчер выглядел так, словно старший брат только что дал ему сильный подзатыльник или, ещё хуже, пощёчину, – потерянным и буквально съёжившимся. А ведь Рассел в жизни на него руку не поднимал... почему он такой запуганный – и именно с ним? В присутствии Ала, Эда, Мустанга, да и вообще других людей Флетчер ведёт себя абсолютно спокойно и свободно, может даже полушутливо командовать и довольно язвительно шутить и отшучиваться. Тогда почему один на один с братом он ведёт себя вот так? Рассел почувствовал внезапно подступившую к горлу злость. Стоит, обхватив себя руками, опустив голову – ещё разревётся, чего доброго... а ведь ему уже семнадцать! Сколько можно?..   Нисколько – Флетчер поднял голову, и злость Рассела моментально испарилась, вновь уступив место растерянности. Глаза у младшего были сухие, строгие. Нет, это неправильное слово, не строгие – холодные. Губы плотно сжаты. Он не растерян или испуган, совсем не то. Кажется... Рассел его глубоко задел.   Когда старшего осенила эта простая мысль, он только судорожно сжал пальцами правой руки ручку, которую катал по столу. Ему ни с того ни с сего стало мучительно стыдно. Это правда звучало очень грубо. Особенно в ответ на то, что так долго говорил Флетчер. Нужно было извиниться – но слова застряли где-то под кадыком, и Рассел ничего не мог, кроме как с вопросом и вызовом пытаться выдержать пронзительный синий – ведь такой же, как у него! – взгляд.   Флетчер сам по-взрослому прервал затянувшуюся паузу.   – Как скажешь, – сухо и тихо ответил он, закинул сумку на плечо, снял плащ с вешалки (они оба оставляли верхнюю одежду именно здесь, в лаборатории, потому что было достаточно места) и направился к двери.   У Рассела всё внутри десять раз перевернулось. Да что с ними обоими такое? Флетчер обиделся всё же на ерунду, он извиниться не может... Младший, уже держась за ручку двери, вдруг обернулся через плечо.   – Эд и Ал за нас всегда и в огонь, и в воду, – по-прежнему негромко, но теперь уже как будто совсем равнодушно сказал он. – Последней рубашкой готовы поделиться, – Флетчер помолчал, раздумывая, стоит ли добавить к этому какой-то нравоучительный вывод, но, видимо, счёл старшего достаточно сообразительным для самостоятельного логического умозаключения – и выскользнул в коридор.   Он не хлопнул дверью – осторожно прикрыл её. Он не ругался. Он не читал проповеди. В общем-то, если так подумать, вёл себя совершенно просто и обыденно, как и полагается взрослому человеку. Но именно после этого Рассел отшвырнул ручку так, что она улетела куда-то в угол, навалился грудью на стол и спрятал лицо в ладонях. Да что он сегодня вытворяет? Поссорился с Эдом (автоматически добавляй: расстроил Ала), обидел Флетчера. Никто из них не заслуживал такого обращения.   Рассел поднял голову, уставился на ровные красивые ряды колб и нервно усмехнулся. Перед глазами вставало совсем другое – Ксенотайм, маленькая комнатка два на два, мутные пробирки, потёртая одежда, короткая одному, слишком большая другому, и два горящих синих взгляда... Если бы не Эд и Ал, ничего бы не было. Ни малейшего шанса. Мировая несправедливость? Не Элрики ли всеми силами исподтишка вечно пытаются эту несправедливость исправлять, ничего не требуя взамен?..   Рассел поднялся из-за стола. Так нельзя. И здесь Флетчер прав. Флетчер?.. старший болезненно сглотнул. А младшего-то брата он зачем обидел? Что тот плохого сделал? Рассел ведь прекрасно знал, какая будет реакция. Он прекрасно знал, что это глубоко заденет и без того ранимого Флетчера. «Иди домой» – он же его просто прогнал. Они уже сто лет не возвращались домой в одиночестве, только все вчетвером. С Эдом они поссорились. Ал, вестимо, успокаивает своего брата. И Флетчер просто пришёл к единственному человеку, которого имело смысл ждать. А он вот так жёстко...   А худшим было даже не это. Не сознание вины за конкретные слова мучило до рези в горле. А то, что Флетчер не заплакал. Он смотрел злыми сухими глазами. И только в это мгновение до Рассела окончательно дошло, что брат вырос. За что боролись, на то и напоролись. Сколько раз он твердил младшему вести себя по-мужски, по-взрослому? Что ты опять расплакался, как маленький? Тебе уже семнадцать, пора бы и повзрослеть!» Тогда почему так плохо – от того, что он выполнил просьбу Рассела?..   Старший Трингам в раздражении мотнул головой и широкими шагами направился к двери. Да пошло оно всё. Что за муха его в самом деле сегодня укусила? «Надо, Рассел, вести себя, как взрослый...» А что, отец, взрослость — это эгоизм? Это – игнорирование? Это – безразличие к дорогим тебе людям? Бред. Тогда лучше не быть взрослым вовсе. Рассел решительно сдёрнул с вешалки своё пальто, щёлкнул выключателем и вышел в коридор. Он никогда не умел просить прощения. Пришло время научиться.  

***

  – Ты правда так считаешь, Ал? – грустно в который раз переспросил Эд, доверчиво прижимаясь щекой к плечу Альфонса. – Правда?   – Ну конечно правда, братик, – Ал ласково гладил своего старшего по волосам, и столько нежности и заботы было в его прикосновениях, что Эд то и дело отчаянно шмыгал носом. – Мир несовершенен и люди несовершенны – но пока мы люди, мы будем продолжать бороться. И ты для меня главный пример. Ты никогда не проходил мимо. Человек человеку не волк и не бревно – и, если мы можем постараться претворить закон равноценного обмена в жизнь для кого-то… мы должны это сделать. Мы стараемся. Ты стараешься, – Альфонс легонько прижался губами к виску зажмурившегося Эдварда. – Всё хорошо. Я верю в справедливость.   – Кто только её устанавливает… – пробормотал Эд, шумно вздыхая и торопливо стирая выступившие слёзы. – Разве мы имеем право судить?..   – Мы имеем право поступать по собственной совести. А правильно мы поступили или нет с точки зрения мировой справедливости – узнаем от Истины, когда придёт время, – Ал приобнял Эда за плечо и улыбнулся – так светло и ясно, что Эд поверил.   – Мне бы твоё спокойствие, – тяжело вздохнул старший, впрочем, тоже заулыбавшись, хоть и печально. – Я так часто чувствую, что в отношении меня произошла какая-то ошибка. Разве может одному человеку быть так хорошо? Разве я заслужил? Наверное, мне и правда… чертовски везёт.   – Чертовски везёт – поэтому ты столько страдал? – Ал приподнял лицо Эдварда указательным пальцем за подбородок и, укоризненно покачав головой, склонился к его губам. – Ты точно дурак, Эд… – и, уже совсем рядом, чувствуя на своих губах тёплое, немного сбивчивое дыхание брата: – Скажи – как ты думаешь, я заслуживаю того, что имею?..   – Ты заслуживаешь намного большего, Ал, – прошептал Эдвард, прикрывая глаза.   – Значит, заслуживаешь и ты – потому что если нет тебя, то нет и меня, – так же тихо ответил младший, обвивая руками талию Эда.   –… и это я ещё дурак, – усмехнулся Эдвард, когда они с большой неохотой разорвали на редкость трепетный и долгий поцелуй. – А целоваться в кабинете фюрера начинаешь ты…   – Не всё же тебе совершать сумасбродства, я тоже хочу, – в тон ему хмыкнул Альфонс. – Ну что, домой пойдём, скептик ты мой сомневающийся?   – Пойдём, – примирительно вздохнул Эд. – Ведь надо же…   Осторожный, если не сказать робкий стук в дверь.   Элрики озадаченно переглянулись.   – Да, можно! – ответил Ал.   На пороге стоял Рассел. Вид у него был необычный, то есть непривычный – щёки у старшего Трингама горели, он переминался с ноги на ногу и нервно поправлял рукава плаща.   Эд уставился на друга круглыми глазами. Ал настороженно нахмурился. Рассел взглянул на них исподлобья и, глубоко вздохнув, заявил:   – Эд, Ал, – простите, пожалуйста. Я повёл себя очень грубо и глупо. Я искренне прошу у вас обоих прощения. И… – он прикусил губу. – Эд, если можно, – я бы хотел с тобой поговорить.   Эдвард по-прежнему безмолвно таращился на Рассела, как на восьмое чудо света, так что тот, и без того красный от смущения, совсем уж побагровел. Ситуацию спас Альфонс.   – Ничего, Рассел. С моей стороны всё в порядке, не переживай, – младший Элрик доброжелательно улыбнулся и кивнул товарищу. – Передо мной тебе извиняться не за что. А с Эдом ты лучше поговори лично – пока я прогуляюсь до столовой. Мне что-то ужасно захотелось яблока, а там вроде со вчера оставались.   – Да… были вроде, – машинально согласился с ним Рассел, с облегчением улыбнувшись Альфонсу в ответ. – Ты… по пути ещё, может быть, встретишь Флетчера – попроси его, пожалуйста, чтобы он меня подождал.   – Без проблем, – Ал легонько толкнул Эда локтем в бок, взял свою сумку, дружески хлопнул Рассела по плечу и, подмигнув ему, прежде чем выйти, зачем-то пояснил: – Ad meliora tempora! – и скрылся за дверью.   После затянувшейся паузы Рассел несмело и совсем тихо переспросил:   – Так что – можешь меня, пожалуйста, выслушать?.. Или… или мне уйти? Я вполне могу понять, если ты меня даже видеть не хочешь, после всего, что я тебе наговорил…   Эд, придя в себя, ни с того ни с сего хмыкнул и широко повёл рукой – явно приглашая Рассела нормально зайти в кабинет:   – Давай, валяй. Как сказал мой любимый младший братец, кто же, если не друг, скажет объективные гадости тебе же в лицо?