Ссора на пустом месте

На следующий день   – Флетчер, к тебе можно? – Рассел несмело заглянул в медицинский кабинет. – Флетчер?   Младшего здесь сейчас не было. Поколебавшись немного, Рассел вошёл внутрь и присел на краешек стула для пациентов. Всё-таки им надо поговорить. Вряд ли Флетчер ушёл надолго, а лучшего времени не будет – по пути домой они опять разболтаются с Элриками (стараниями Флетчера Альфонс уже наутро после операции действительно был в полном порядке), а к ночи решимость поговорить пропадёт, тем более что Флетчер почти наверняка опять будет молчать и быстро ляжет, сославшись на усталость. Ещё и к стенке демонстративно отвернётся, закутавшись в тонкое одеяло. Старший уже устал от этого молчания и холодной отстранённости брата, потому что чувствовал в этом дичайшую неестественность. Ну не может Флетчер так себя вести. Он как будто пытается замкнуться в себе. Конечно, они постоянно, даже больше, чем раньше, общаются с Алом – Флетчер словно только в обществе лучшего друга и предпочитает находиться. Но и он, Рассел, как старший брат должен разобраться, что происходит. Он же головой за этого малолетнего дурня отвечает…   Внимание Рассела привлекла довольно пухлая тетрадка в старом тёмно-синем переплёте, с двух сторон заботливо оклеенная скотчем, чтобы не рассыпалась и не истиралась ещё больше. Она – тетрадка то есть – лежала поверх вороха каких-то медицинских выписок и бланков посреди стола Флетчера. Да уж. Тяги к порядку в младшем не было совсем. Рассел дёрнул уголком губ и протянул было уже руку к тетради, но замер. А можно ли? Взять или не стоит? Обидится Флетчер или можно?.. Решив, что он просто посмотрит, что это такое, и сразу же вернёт на место, старший Трингам всё-таки подвинул артефакт к себе и развернул его наугад.   «30.10.1918. Ангина. Видимо, на фоне авитаминоза. Фурацилин 5 раз в день, полный курс витамина С, желательно комплекс В».   Приписка на полях красной ручкой: «Где взять деньги на витамины В?!»   «12.12.1919. ОРЗ. Повышенная температура, кашель, насморк. Хрипы в лёгких отсутствуют. Постельный режим хотя бы два дня. Курс Эргоферона. Ксилен. Пиносол»   Красная стрелочка к «хотя бы два дня» и приписка «Если бы меня хоть кто-то ещё слушал!»   «5.07.1920. Повышенная температура (38,7), артериальная гипотензия. Тепловой удар. Обильное питьё, прохладное помещение, покой».   Размашисто чуть ли не поверх записи той же красной ручкой: «Я ЖЕ ГОВОРИЛ ОТКРЫВАТЬ ОКНА В ЛАБОРАТОРИИ!» и «ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ, ДА И ТОТ – ВЕЧНЫЙ!»   «11.11.1920…»   Рассел не стал дочитывать, поспешно листнул в самое начало тетрадки и изумлённо выдохнул. Ну конечно. На форзаце ещё аккуратным школьным почерком было старательно выведено: «Медицинская карта». Чуть ниже: «Рассел Трингам». Ещё ниже: «Дата рождения: 6.12.1900 года». И, наконец, последняя строчка: «Дата начала ведения карты: 23 декабря 1911 года» – и смешная неумелая подпись, поставленная детской рукой: «Ф. Трингам».   Рассел так и застыл. Стоило догадаться. Это действительно была его медицинская карточка, о наличии которой он, безусловно, знал, но на которую же довольно легкомысленно забивал – предполагая, что брат-то точно в курсе, что творится с его здоровьем. Оказывается, действительно в курсе… Старший провёл пальцами по пожелтевшему соседнему листу, на котором красовалась полная метрическая запись о рождении. Старая тетрадь, которую в детстве мама относила участковому педиатру, давным-давно где-то потерялась. Выходит, Флетчер её нашёл – или, если не всю тетрадь, то отдельные листы из неё, – и в деталях скопировал выписку, даже стараясь имитировать взрослый врачебный почерк. Получилось, конечно, по-детски наивно и даже смешно – если бы у Рассела сейчас почему-то не запершило бы в горле. Ну братец…   Стоп. А почему это Флетчеру вообще пришло в голову перечитывать медицинскую карточку Рассела, которую он сам же и вёл, с такими допотопными записями? И почему… Старший Трингам даже слегка побледнел. А что значит эта дата на форзаце – 23 декабря 1911 года? Что было тогда под конец года?..   В середине декабря восьмилетний Флетчер ушёл из дома, потому что Рассел без предупреждения надолго оставил брата в одиночестве, и тот просто-напросто испугался, когда ещё и выключили свет. Это старший помнил очень хорошо, в деталях. Конечно, забудешь такое. Он, одиннадцатилетний пацан, чуть с ума не сошёл от страха за младшего. Хвала Фламелю, тогда всё обошлось. Никто Флетчера не украл, не убил и даже, кажется, не обидел, и уже вечером младший сидел на кровати, закутанный в одеяло, со своей любимой маковой булочкой в руках, и заворожённо слушал, как Рассел читает ему сагу о Кухулине – ирландский эпос заменял младшему Трингаму отсутствующие сказки, на которые просто не было денег (не то, чтобы на саги были деньги, но оставалась библиотека отца, а вкус у того был, мягко говоря, специфичный).   Рассел даже улыбнулся своим воспоминаниям. Но тут же посерьёзнел. Это было 13 декабря, ровно через неделю после его собственного дня рождения. А что произошло дальше? Он нахмурился. А ведь если подумать… он совсем не помнит, что происходило в декабре… да и в январе 1912… да и, собственно говоря, в феврале – как будто случился двухмесячный провал в памяти, и воспоминания вновь возникали только где-то к двадцатым числам февраля – то есть, почти ровно…   Рассел так торопливо рванул страницу, что едва не выдернул её из обветшавшего переплёта.   «23.12.1911. Доктор Морган сказал, что у братика грипп. А я знал уже. Просто не хотел себе признаваться. Я дурак, дурак, надо было сразу врача звать!!! – здесь рука писавшего явно дрогнула. – А если братик…   Нет, про это думать нельзя, а то я как обычно разревусь, и Рассел мне скажет, что я действительно дурак и глаза у меня на мокром месте… нет… не скажет же!!» – ещё несколько восклицательных знаков расплывались, как будто на них что-то капнуло. Вполне вероятно, что слёзы.   «Нет, это совсем глупо. Если я не возьму себя в руки, кто братику поможет? У него даже воду пить самому не получается! А я тут опять сопли распускаю…   Наверное, надо написать, как это всё началось? Ведь так в карточках делают? Я не хочу вспоминать, мне так страшно было. Но это ведь документ, да?..»   Рассел сглотнул, не отрывая взгляда от странички. Он словно вживую видел, как маленький Флетчер кулаком торопливо стирает с щёк дорожки слёз, шмыгает носом и, наклонившись всем телом вперёд (а как иначе, если он с ногами взобрался на стул?), скрипит пером по бумаге.   «Это тоже всё наверное из-за меня. Наверное братик простыл, пока искал меня. Но заболел он только три дня назад. Он сказал мне, что ему надо зачем-то по-быстрому на улицу. А потом его долго не было. Я решил выглянуть на улицу, вдруг он встретил кого-нибудь, Элизу вот… Я выглянул, а Рассел никого не встретил – он просто почему-то лежал на снегу и плакал. Я впервые видел, как братик плачет. Я очень очень испугался. Я попытался помочь ему встать, спрашивал, что случилось, а он мне только твердил зачем-то, что снег слишком тёплый и он хочет пить. Я даже не помню, как у меня получилось довести братика до кровати, но с тех пор он меня больше пока не узнавал. И вообще он… ой. Надо же по-другому писать. Это же карточка, а не дневник, дурья голова…   Состояние: очень тяжёлое.   Температура: очень высокая. Доктор Морган говорит, что всего 38,7, но я думаю, что у братика больше 41. Страшно. После 42 белок сворачивается и уже ничего нельзя сделать, я читал в папиной книжке», – здесь последние буквы опять расплывались.   «Внешний вид: очень плохой. У братика щёки красные-красные, хотя в остальном он совсем белый. Тёмные пятна под глазами. Доктор Морган сказал мне, что ещё мутный взгляд, но я не уверен, я не знаю как это и братик на меня не смотрел, он всё время лежит с закрытыми глазами.   Давление: очень низкое.   Кашель: очень сильный.   Ещё (я не знаю, куда это писать): бред. Совсем сильный. Рассел действительно как будто не здесь. Он всё время говорит про алхимию, про папу, про деньги, про еду для меня, про какой-то очень красивый водопад с зелёными камнями, про солнце и про лимоны. Братик меня совсем не узнаёт и не слышит, когда я его зову.   Я не знаю, как мне сегодня спать. Наверное, я не буду ложиться совсем. А если братику станет хуже и сильно поднимется температура? Я утром проснусь, а он… – здесь страница бугрилась, а буквы сплошь расплывались и сливались в одно пятно. Чтобы прочитать их, приходилось наклоняться совсем к бумаге, но Рассела – взрослого, здешнего, двадцатилетнего – это сейчас, конечно, не останавливало. – Доктор сказал, что если температура будет подниматься, дать ещё жаропонижающего и менять повязки, смоченные в уксусе и воде. А как их менять, если Рассел всё время вертится, потому что ему очень-очень плохо? А я никак ему помочь не могу. Я худший младший брат на свете.   27.12.1911. Наверное, надо писать каждый день, но у меня совсем не было времени и сил. Это плохая отговорка, просто ужасная, я за три дня не стал ни капельки лучше, потому что Расселу сейчас ещё хуже, но я честно честно делаю всё, что могу, чтобы ему помочь! Почему же не работает?..   Состояние такое же, как 23 декабря. Доктор Морган сердится, что ничего не помогает, и сердито смотрит на меня. Я хотел принести ему мои часы, которые подарил братик, но застеснялся. Завтра обязательно отдам.   28.12.1911. Отдал часы. Доктор перестал ругаться и назначил какое-то другое странное противовирусное, кажется, Тамифлю. Да, он так написал. Я сходил с рецептом в аптеку и мне еле-еле хватило денег. С завтрашнего дня буду есть только картошку. Она сейчас дешёвая, потому что подгнившая, а мне очень нужны деньги. Мне нужно братика лечить. Он сегодня начал очень сильно кашлять. А ещё доктор сказал, что у него тахикардия.   30.12.1911. Наверное, это будет самый страшный Новый год в моей жизни. Я сегодня опять всю ночь не спал – у Рассела сильно подскочила температура.   31.12.1911. Всё очень плохо. Братика сегодня несколько раз вырвало, хотя он ничего и не ест, а потом он очень сильно кашлял. Кашель мокрый, в мокроте кровь. Рассел очень сильно бредит, но я ни слова не понимаю. Доктор Морган вчера удивлялся, что главных симптомов гриппа так долго нет, хотя они появляются обычно в первые три часа, и константировал затяжное течение болезни. А сегодня он был очень недовольный, наверное, потому что праздник, и решил зачем-то проверить ноги братика. Он, – тут страница опять бугрилась, а разобрать расплывшиеся буквы было почти невозможно – оставалось догадываться, – он сказал, что никогда не видел такого сильного цианоза и что братик наверняка в ближайшие два дня умрёт».   Поверх жёлтой, почти коричневой от пятен бумаги, видимо, уже позднее – но не слишком – была сделана выписка зелёными чернилами. Видимо, из какого-то справочника:   «Цианоз (прост. Синюха) – изменение цвета тканей тела на синевато-фиолетовый оттенок в результате уменьшения количества кислорода, связанного с гемоглобином в эритроцитах капиллярного русла. Высокое содержание в крови карбгемоглобина (HbCO2). Ткани тела, отражающие цианоз, обычно находятся в тех местах, где кожа тоньше».   Ниже продолжалось прежними синими чернилами:   «1.01.1912. Про тонкую кожу правда. Помимо бордовых пятен по всему телу у братика посинели губы, ногти и мочки ушей. Доктор сказал, чтобы я больше не тратил деньги на чепуху и купил себе еды. И ушёл».   Места, где здесь прошлось перо, были глубоко вдавлены внутрь, и очертания печатных букв – Флетчер не очень уверенно писал прописью тогда, а тут его, видимо, слишком сильно задело, поэтому он перешёл именно на печатные (тем большее впечатление производила эта запись) – отпечатались на следующих десяти листах:   «Мой старший брат – не чепуха. И мне всё равно, сколько денег уйдёт на его лечение. Я лучше сам умру от голода, но не сдамся. Что это за врач такой? Идиот. Если бы я был врачом, я бы до последнего боролся за жизнь пациента. Я бы ни за что не ушёл. А ещё, если бы я был врачом, я бы точно знал, как мне вылечить братика. Всё равно. Мне всё равно. Я вчера в библиотеке несколько книжек взял по медицине, соврал, что это для Рассела. А вообще не соврал. Я его вылечу. САМ, СЛЫШИТЕ? ЭТО МОЙ БРАТИК, ЕМУ НЕЛЬЗЯ УМИРАТЬ, У МЕНЯ БОЛЬШЕ НИКОГО НЕТ!»   Дальше страницы пестрели разными чернилами. Видимо, Флетчер действительно всерьёз делал какие-то выписки, сверял данные, подбирал лекарства. А ведь ему было всего восемь… На самом деле, разнился не только цвет чернил, но и почерк младшего. В отдельных местах он казался совсем взрослым. А на одном из листов – там, где было радостное «БРАТИК НЕНАДОЛГО ПРИШЁЛ В СЕБЯ И УЗНАЛ МЕНЯ!!! МЫ СПРАВИЛИСЬ!!!», – наискось через весь лист шла совсем свежая неразборчивая, действительно уже врачебная – и как бы чуть ли не сегодняшняя, потому что росчерки на бланках были сделаны такой же бордовой пастой – надпись: «БАЛБЕС, КАК МОЖНО БЫЛО УПУСТИТЬ МОМЕНТ ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ!!! АСПИРИН ЧЕРЕЗ КАЖДЫЕ ТРИ ЧАСА, ЧАЙ С ЛИМОНОМ, КОРЕНЬ СОЛОДКИ, ДУРЬЯ ТВОЯ БАШКА!!! КАКИМ НАДО БЫЛО БЫТЬ ИДИОТОМ?!»   Рассел заворожённо листал страницы. Он не пропускал ни слова, жадно вглядываясь в наклоны и корявости круглых букв, в пятна и кляксы, в нервные зачёркиванья и пометки на полях. Местами было видно, что у Флетчера дрожали руки, когда он писал, от страха ли, от недосыпа или от голода – теперь не узнать. Так старший Трингам узнал, что сразу после чудесного выздоровления от гриппа он моментально подхватил ещё и тяжёлый менингит с осложнениями, от которого у него одиннадцатилетнего затвердели чуть не до каменного состояния затылочные мышцы и развилась страшная фото- и аудиофобия – из-за чего Флетчеру пришлось научиться ориентироваться практически в темноте и не натыкаться на предметы, потому что любой внезапный проблеск света из-за штор и любой неожиданный даже самый слабый шум вызывали у Рассела болезненные стоны. По мере развития событий записи становились всё более сдержанными и «медицинскими». Флетчер всё реже писал о своих эмоциях и переживаниях и выражался всё более скупо и терминологично – хотя кое-где всё же ещё мелькали расплывчатые пятна слёз. Что это были именно слёзы, Рассел уже не сомневался. Больше нечему тут быть.   Вот когда это всё началось. Вот когда младший брат так резко начал взрослеть. Он потерял не две недели, а два месяца. А два месяца – это целая маленькая жизнь. Из отдельных обрывков можно было заключить, что Флетчер сам научился топить печку, сам ходил за продуктами и лекарствами, сам уносил свои личные «реликвии», не слишком щедро надаренные отцом или матерью, – к вещам Рассела он не прикасался. Младший, похоже, сдержал обещание и действительно ел чуть ли не одну варёную картошку, тогда как для старшего находил и дефицитные апельсины, и витаминные комплексы, и редкие дорогие противовирусные. На одном моменте у взрослого Рассела щёки пошли красными пятнами – Флетчер вскользь упомянул, что поменял брату постельное бельё. Было страшно задумываться ещё и о том, что с гигиеной и тем, что с ней связано, приходилось тоже разбираться маленькому, действительно маленькому – что такое восемь лет? – ребёнку.   – Ну что, всё прочитал? – усталый голос вывел Рассела из шоковой погружённости в свои мысли. Он вздрогнул и резко вскинул голову.   В дверях стоял Флетчер. Конечно, тот же самый Флетчер. И всё-таки совсем другой. Этот был взрослее и опытнее. Этот мог бы сейчас вылечить испанку и не допустить менингитного осложнения. Этот сумел бы предотвратить перерастание переохлаждения в грипп. Этот Флетчер – уже доктор Ф. Трингам. Главный врач Централа. Майор Вооружённых сил Аместриса. Изумрудный алхимик. Но взгляд у него тот же – синий, испуганный, недоверчивый. Тот же, что Рассел, только-только пришедший в себя после двухмесячного забытья, увидел в первую очередь.   – Прочитал? – тихо, почти шёпотом повторил Флетчер, заложив руки за спину.   Рассел прикусил губу и, аккуратно положив тетрадь обратно на стол, встал.   – Да. Прочитал, – пауза. – Прости. Я не смог остановиться.   В повисшей тишине Флетчер молча опустил глаза и прошёл мимо старшего брата к большому окну, выходящему в старый сад, который они с Элриками недавно привели в божеский вид.   Старший Трингам болезненно нахмурился. У него щипало глаза.   – Флетчер, послушай…   – Не стоит извиняться, – вдруг каким-то сдавленным, ненатурально спокойным голосом ответил младший, махнув рукой. Он не оборачивался, и Расселу было видно лишь его вихрастую макушку да узкие плечи, обтянутые белоснежным халатом. – Это твоя медицинская карточка. Я из неё тайны не делал. Она всегда лежала либо у меня на столе, либо в кабинете. Как любой человек, ты имеешь полное право знать свою историю болезни, – и, после непродолжительного молчания, вновь совсем тихо: – Просто ты раньше никогда не просил меня её тебе показать.   Рассел чувствовал, что у него начинают мелко дрожать руки.   – Ты для этого её положил на стол? Знал, что я приду?   – Что? – Флетчер озадаченно повернул голову. Теперь было видно его профиль – хотя он по-прежнему не смотрел на брата. – Нет, конечно. Я просто сам захотел перечитать, – он снова полностью отвернулся. – Я периодически так делаю с историями болезней дорогих мне людей. Пару недель назад перечитывал карточку Ала и дописал по их с Эдом воспоминаниям раздел про туберкулёз. С неделю назад проверял карточки Мустангов и Эда – так, просто, мало ли что упустил. Уточнил раздел про невралгию Эда, – Флетчер усмехнулся. – А теперь вот решил до твоей добраться…   – Почему ты мне никогда не говорил?.. – Рассел сделал шаг к нему. – Почему никогда не возражал, что вовсе не две недели, а два месяца? И вчера – я тебе такую грубую ересь сказал, что ты к моему выздоровлению отношения не имеешь…   Флетчер передёрнул плечами и снова опустил голову.   – Сам не знаю, – задумчиво, негромко признался он. – Во-первых, опять же, ты и не спрашивал. Во-вторых, ты и так был тогда в ужасе, что я совсем, видите ли, исхудал. Мол, я за тобой не присматривал всего две недели, а ты уже на скелет похож… – младший Трингам болезненно фыркнул. – Ты и так себя ругал. И так на ноги чуть не на следующий день подорвался. А что бы было, если бы я ещё рассказал, что ты не присматривал не две недели, а два месяца? Тебе нельзя было волноваться, а ты и без того себя умудрялся загонять. Я не хотел тебя мучить ещё больше после всего, через что ты прошёл, – пауза. – А в-третьих… в-третьих, потом я просто боялся и робел. Не знаю, почему, не спрашивай. Думал, что тебя эта история может расстроить. Да и к слову не приходилось. Поэтому я решил, что молчать будет проще. Две недели так две недели, мне-то что? Лишь бы ты здоровый был. Я даже Ала попросил ничего тебе не говорить, – Флетчер медленно поднял руки и потёр пальцами виски. – Так… как-то так… братик.   Расселу невероятно много сейчас хотелось сказать младшему. Что он действительно дурак. Что гений. Что он, старший, страшно перед ним виноват. Что…   – Прости меня, пожалуйста, Рассел, – внезапно шёпотом попросил Флетчер, совсем низко опустив голову. – Мне стоило быть умнее. Мне стоило быть тогда внимательнее. И мне нельзя было тогда уходить из дома, – он обхватил себя руками. – Я много об этом думал. Сопоставлял факты, сравнивал данные по эпидемиологической ситуации тех лет, анализировал, читал, искал… я же регулярно перечитывал эти записи, - он мотнул головой в сторону стола. – Регулярно, понимаешь? Искал, где же изначально была ошибка. Когда всё пошло не так, – Флетчер запрокинул голову. Голос у него надрывно дрогнул. – Я не ошибаюсь – ты заболел из-за ослабления организма после переохлаждения в тот день, 13 декабря, когда искал меня по всему Ксенотайму. Я мало того, что испугал тебя – я тебя чуть было действительно не убил. Из меня в самом деле никудышный брат…   – Не смей так говорить! – Рассел с силой стукнул кулаком по столу – да так, что череп на соседней полке слегка подпрыгнул. Флетчер удивлённо обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, насколько задела старшего вся эта история. – Ты точно дурак, даже спорить не стану! Прекрати себя винить! Даже если вдруг – если это возможно – если этот бред сивого гомункула может хоть на долю секунды оказаться правдой – что ты меня, видите ли, чуть не убил… то ты же, йод твою медь, меня же и спас, идиот!   Флетчер растерянно виновато улыбнулся – и вновь отвернулся в сторону окна. Зато распалившийся Рассел горячо продолжил:   – Неужели ты не понимаешь, что, не будь тебя, не будь ты прирождённым доктором уже в свои восемь лет, я бы тут не стоял?! Да ты… ты… ты дурак невозможный, Флетчер! А будешь продолжать винить себя – всерьёз по ушам надаю, хоть никогда и не пробовал, и не посмотрю, что тебе без пяти месяцев восемнадцать!   Вновь тишина. Недолгая.   – Я правду там написал, Рассел, – Флетчер качнул головой, глядя куда-то вдаль, на крыши домов. – Только правду. Я врать тогда не умел, – пауза. – Мне никогда не было так страшно, как тогда. Я очень боялся тебя потерять, – пауза, тише. – Да и сейчас боюсь. Прости, что сорвался вчера. И что вообще часто срываюсь в последнее время. Я тебя часто не понимаю. Но ты ведь мой единственный старший брат.   Рассел ещё тяжело дышал, как после спринтерского забега. В голове запоздало вспыхивали вопросы и обрывки фраз: «Что?», «Зачем ты извиняешься, если виноват в последних наших ссорах я?», «Я тебя тоже не понимаю. И тоже очень боюсь тебя потерять», «Прости» и «Спасибо». Ни одна из них не нашла своего логического исхода – всё смешалось и перепуталось.   – Я не сержусь и не злюсь, Флетчер, – тихо ответил старший. – Даже если бы был повод, не смог бы. Прошу – не вини себя ни в чём, - пауза. – Ты всё сделал правильно тогда и продолжаешь делать сейчас.   Младший Трингам почему-то от этих слов весь съёжился, вновь обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Рассел сделал ещё шаг вперёд и нерешительно протянул руку:   – Флетчер?..   – Всё в порядке, Рассел, – тот говорил подчёркнуто спокойно, хотя что-то подсказывало старшему, что младший сейчас на грани. Но на грани чего? И нужно ли помогать ему переступать эту грань?.. – Всё хорошо, – похоже, Флетчер убеждал брата, что сам уже взрослый – и не будет плакать на ровном месте. – Спасибо. Я тоже на тебя ни за что не сержусь.   Может, Расселу даже хотелось бы, чтобы Флетчер сейчас расплакался – тогда бы он не постеснялся его обнять, как тогда, когда тот чудом избежал когтей озверевшего Такера. Но это спокойствие сыграло сейчас с обоими братьями злую шутку – Рассел не нашёл в себе смелости снова стать выше закоренелых, вбитых на подкорку предрассудков, Флетчер переиграл во взрослого, стараясь быть таким, каким его всю жизнь учили.   – Что ж… - Рассел опустил руку. – Тогда… мир?   – Мир, – улыбнулся Флетчер сам себе, по-прежнему не оборачиваясь.   Пауза.   – Я тогда… пойду? – Рассел несмело переступил с ноги на ногу.   – Иди, – кивнул Флетчер. – Я же говорю – всё в порядке. Не переживай. Я просто… немного устал. Завтра я буду более разговорчивый, чем сейчас.   – Хорошо, братишка, – старший немного неловко хлопнул ладонью по плечу младшего. – Тогда не буду мешать – у тебя, наверное, дела, а у меня эти…   – Стрептококки, – подсказал Флетчер, кусая губы – чтобы не заулыбаться или всё же?..   – Не угадал – фитонциды! – хмыкнул Рассел, хотя сердце у него почему-то болезненно билось о рёбра. Во всяком случае, ему так казалось.   – Да? Удивительно и невероятно…   – А как же! Зайдёшь вечером посмотреть?   – Если позовёшь.   – Зову – приходи. Ну всё – я пошёл. До вечера, Флетчер!   – Пока, братик, – удачи с фитонцидами!   Когда дверь за Расселом уже закрылась, Флетчер, наконец, обернулся. Неестественная улыбка сползла с его лица, как плохая отклеившаяся маска. Он смотрел на синюю тетрадку на столе. Зажмурился. Перед глазами замелькали не картины – нет, картины он плохо помнил, как ни странно, – но эмоции, пережитые им в те месяцы. Страх, ужас, боль, страх, страх, паника, отчаяние… Младший Трингам со стоном схватился за голову и осел на пол. А вот теперь и картинки на почве эмоций появились. В новогоднюю ночь у Рассела были ледяные пальцы, очень слабый пульс на сонной артерии и хрипящий жуткий кашель. А когда под Рождество – нет, раньше – у него посинели губы…   – Господи, господи, господи…   Флетчер больше ничего не мог с собой сделать. Его душила самая настоящая истерика.   В этот самый момент Рассел не удержал в руках тонкую пробирку с экспериментальным соединением, и она с грохотом разлетелась по полу, обдав своим содержимым половину тут же почерневшей светлой плитки.   – Фу, чёрт, – нервно хмыкнул старший Трингам себе под нос. – С каких это пор у меня так дрожат руки?..   – С таких, что ты вообще какой-то не в себе в последнее время, – Эд, который помогал другу проводить сложный опыт и потому сейчас находился в лаборатории вместе с ним, хмуро покачал головой. – А сейчас, когда вернулся от Флетчера, на тебе вообще лица не было. Может, ты всё-таки расскажешь, что случилось?   Рассел опустил голову и, глядя на тёмные прожжённые в плитке пятна, вздохнул:   – Придётся, видимо. Мне нужны твои объективные гадости в мой адрес.