Котенок

Ремней в шкафу было много. Они висели прямо на дверце, зацепленные пряжкой за специальные крючки, и неприятно громыхнули, стоило им увидеть свет. Вообще вся картина была неприятной, напоминающей логово какого-нибудь маньяка, так же увешанное оружием и орудиями пыток. В дешевом хорроре всегда так — не хотят морочиться с сюжетом и спецэффектами, вот и пытаются прикрыть дыры декорациями. Красных ремней было два. Первый — узкий и гладкий, Мила отмела сразу, решив, что даже мелкому такое игрушечное орудие будет как слону дробина. Второй — широкий и плетеный, матовый, в отличие от первого, казался еще более безобидным. Мягкий, рыхлый… Почему-то сомнений в том, что про ремень мама написала не просто так, у Милы не возникало. Внутреннего протеста, который бы твердил, что так нельзя — тоже. Что такое порка Мила знала — тот урод, который был между отцом и папашкой мелкого, показал. Мать тогда только отмахивалась от жалоб, твердила про «сама виновата» и «не доводи его, не будет бить», а урод брал ремень и внушал свои правила жизни. Правда, не слишком активно, боль-то в заднице оставалась хоть на время, а вот внушения в голове — ни на секунду. Ремень у урода был широкий, Мила точно помнила — часто ловила себя на том, что смотрит на него в ожидании, зная, что скоро его достанут из штанов. И лупил он сильно — Мила никогда не ставила себе цели терпеть молча, надеясь, что кто-нибудь из соседей вызовет ментов и урода упекут, но если бы и ставила, не смогла бы. И ведь это было ужасно, всегда. А теперь ей лупить мелкого? Мила вспомнила выпученные глаза котенка в руках этого психопата, сказала себе, что ее-то лупили за всякую хрень типа оценок и хамства, и вытащила широкий красный ремень из шкафа. Мелкий так и был в комнате. Сидел себе спокойно, чиркал че-то в тетради, смотрел периодически в учебник и даже не сутулился. Образцовый ребенок, блин! И с утра таким же был — завтраки, прическа, все дела… Может, мелких на самом деле два, просто маман и об этом не сказала? Ну а что, один нормальный, второй псих, такое в хоррорах тоже бывает. Да сплошь и рядом! Мелкий наконец обернулся, посмотрел на нее внимательно, моргнул пару раз, явно цепляясь за ремень, а потом с убийственным спокойствием спросил: — Мама сказала? Мила покрепче сжала ремень, надеясь, что в случае чего им же и отобьется. Че делать-то? Гоняться за ним по квартире и отлавливать, как урод делал с ней? Или требовать, чтобы лег и терпел? Так он не станет же… Размахивать ремнем и пусть лупит, как придется? Нельзя, мало ли что… Ваз в доме нет, но ведь и телевизор раскокать можно. — Завтра физкультура, — сказал мелкий. — И что? Ясно что, щас будет давить на то, что в школе все увидят и ее арестуют — Мила так же пыталась шантажировать урода. — У меня шорты только до колена. Ниже не бей, пожалуйста. Мила подавилась десятком вопросов и возмущений. Не бить ниже колена? Пожалуйста? Да кем он ее считает вообще? Это же не она душила беззащитного котенка в конце концов! Ответ был на поверхности, и настолько не нравился Миле, что она поморщилась. Взрослая, злая, с ремнем — ясно, кого он просит на самом деле. Вернется домой, надо будет перекраситься в синий, чтобы не походить на маман даже близко. Мелкий, так и не дождавшись ответа, спустил штаны и улегся животом на стул, на котором только что сидел — допотопный деревянный, Мила ненавидела его всей душой, пока тут жила, у всех друзей уже были компьютерные, только у нее это… Дальше все было как-то само собой, будто и не с Милой вовсе, и не по ее воле. Ремень сложился вдвое и закрепился в руке. Рука взметнулась в воздух и замерла, выбирая траекторию. Раздался хлопок и жалобный вопль, мелкий дернулся, на его тощей жопе набух след. Мила сжала поплотнее губы, чувствуя, что ее сейчас вырвет от этого всего. Следующие удары ложились не так ровно и уверенно — то боком, то диагонально, то слабо, едва касаясь, и Мила злилась на всё и всех, не понимая — она-то при чем? Ну, порола бы маман его сама, раз так надо, после возвращения. А Мила бы смотрела за котом, раз ее за этим позвали. Это было бы хотя бы честно, так бы она хотя бы не была у всех крайней! После очередного тихого удара, когда Мила уже решила, что с нее хватит, а если маман думала, что будет больше, это ее проблемы, малой подал голос. Он и так голосил, конечно, все время, с самого первого удара — визжал, пищал и айкал, но теперь это были полноценные слова, рвавшиеся сквозь остальной шум: — А он смешно таращился! Я снова попробую потом! Ночью! Мила, отчетливо представляя, как мелкий ночью душит ее, а не кота, и ненавидя себя за трусость, стала лупить изо всех сил, и мелкий заорал дурниной, уже ничего не говоря.