Котенок

Мама не взяла трубку ни сразу после порки, ни через час, ни к вечеру. Мила проклинала себя за то, что не удосужилась узнать, куда именно маман намылилась, и теперь не знала даже, какая у них разница во времени и есть ли она, и продолжала хвататься за телефон, то проверяя сообщения, то снова набирая номер. Мелкий из комнаты так и не вылез. Может, не хотел, а может и не мог — Мила старалась не думать о нем и не предполагать лишнего. Все с ним будет нормально, в конце концов, от ремня еще никто не умирал, так какие у него шансы стать первым? Правда, досталось ему о-го-го как. Ниже колен она его не лупила, как он и просил, но вот выше — там он сам виноват, вот. Мог же раскаяться и пообещать больше кота не трогать, так? Так. А он нарвался — ну, туда и дорога. Правда, совесть Милы так не считала. Она старательно напоминала, как выглядела жопа этого мелкого говнюка, когда Мила остановилась, и что остановилась она потому, что мелкий затих. Перестал брыкаться и орать, весь обмяк и мелко затрясся. Мила не стала даже проверять, жив ли он — просто вылетела из комнаты вместе с ремнем и схватилась за телефон. Теперь, когда первая, вторая и даже третья волны адреналина схлынули, и ее перестало колотить, все выглядело ужасно. Она — ненавидевшая урода за то, что тот ее бил, и не хотевшая походить на маман, избила мелкого. Мелкий, который за день адекватным все-таки был больше, чем неадекватным, остался с черным задом лежать на стуле. Котенок, чуть не убитый несколько часов назад и не лишившийся шанса умереть еще через несколько часов, старательно ластился и пытался грызть Милины волосы. Маман, из-за которой наверняка и случился весь этот пиздец, не брала трубку и вообще будто бы вычеркнула их из своей жизни. Впереди у Милы с мелким, если верить обещаниям маман, оставалось еще шесть дней наедине. Решив, что поведение и жизнеспособность мелкого не влияют на ее собственные потребности, Мила решила заняться единственным, мысли о чем не вызывали истерический смех — ужином. На кухне обнаружилось, что обед, который Мила готовила когда-то бесконечно давно, так и стоял нетронутым. Конечно, мелкий же так и не забрал тарелку после того, как отмылся от крови, да и Миле было не до того… Ну и хрен с ним, тем проще. Мила выгрузила слипшееся месиво из тарелок обратно в кастрюлю, добавила еще немного молока и сыра и принялась все это дело греть и топить. Если повезет, выйдет съедобно, а если нет — плевать, мелкого завтра в школе все равно покормят, а она сможет днем сходить куда-нибудь. Пока макароны приобретали человеческий вид, Мила несколько раз метнулась в гостиную, чтобы проверить, что котенок все еще жив, а дверь мелкого закрыта. Когда все было готово, Мила решилась на невообразимое — взяла тарелку и пошла в логово психопата сама, а не попыталась звать его на кухню. Отчасти это было вызвано пониманием, что сесть на стул он все равно теперь не сможет, а отчасти надеждой, что при неудачном раскладе она успеет сбежать и закрыть дверь. Мелкий со стула переполз на кровать, и Милу это даже обрадовало. Хреново конечно, что он все еще способен ходить, а значит опасность рецидива не миновала, но хотя бы не придется сидеть за убийство говнюка. Пока она расчищала место на столе под тарелку, он подал голос: — Мама не звонила? — Нет. Мила хотела развернуться и выйти, но мелкий не отстал: — А ты ей? — Она не берет. Занята. Мелкий как-то криво тряхнул головой, то ли кивая, то ли просто шевелясь, и Мила зачем-то добавила: — У нее же работа, потом позвонит. — Она не работает, — отрезал мелкий. — В смысле? Не то чтобы Миле было очень интересно, чем живет маман, но все же… Как это — не работает? А на что они живут? И куда она укатила, раз так? Мелкий отвечать не стал. Он осторожно перевернулся, показал Миле припухшее, красное лицо со слипшимися ресницами и следами подушки на щеке, и сказал: — Я больше не буду душить котенка. Он же не виноват.