Пурпурный остров

1

В первые месяцы жизни на Островах мне казалось, что я не умерла, а воскресла. Я была мертвой до этого, все сто семнадцать лет жизни в астральном теле, которые я провела в Смитхиллсе, я была во всех отношениях мертва, потому что полностью утратила свои человеческие привычки. А теперь же, несмотря на то, что сейчас я как будто умерла по-настоящему и отправилась на свои Небеса, я ощущаю себя живой, ведь теперь, обретя связь со своим эфирным телом, я вновь вернула все утраченные органы чувств. Я вновь могу ощутить прикосновения прохладного ветра к коже, вдохнуть аромат соленого воздуха, такого же настоящего, насыщенно-свежего, как в тот день, когда мы с Фрэнки гуляли на берегу Ла-Манша в Брайтоне. Я даже могу есть настоящую еду, во всяком случае, на вид и на вкус она совсем как настоящая, но я прекрасно сознаю, что это лишь иллюзия, которую каждый из нас принес с собой из прошлой жизни, иллюзия, способная скрасить эту жизнь и сделать ее более привычной. Впрочем, я довольно редко прибегаю к подобному самообману. Я уже успела вкусить жизнь во всех ее проявлениях, когда находилась в теле Джессики, а теперь мне все это как будто уже не нужно. Мне не нужна еда, но иногда я люблю выпить травяного чаю или смородинового вина, сидя на берегу моря и наблюдая, как волны разбиваются в белую пену у моих босых ног. Я люблю долгие прогулки в одиночестве и никогда не стремлюсь найти себе компанию, несмотря на то, что некоторые люди, возможно, такие же одинокие, как я сама, неоднократно пытались познакомиться со мной. Однако я все же предприняла несколько безуспешных попыток отыскать кого-нибудь из своих родственников, особенно меня интересовала судьба Мэри. Но оказалось, что и сестра, и наши родители уже давно покинули Острова и вновь воплотились на Земле, став кем-то иным, отрекшись от своих прошлых жизней, они были точно гладкие морские камни, с которых прибрежные волны смыли всю грязь, песок и ил, оставив лишь чистую, блестящую на солнце поверхность. Они стали чем-то новым. Кем-то новым. И жили где-то в новом мире, и даже когда они вернутся на Острова в очередной раз, они не будут помнить меня, а я сама – не узнаю их. Таковы законы этого мира, а я уже не хочу спорить с законами. Я не боюсь одиночества, и оно более не тяготит меня, как в первое мое пребывание здесь, и как в Смитхиллсе все эти годы. Не нашла я пока и Эстер, впрочем, возможно, я не так уж сильно хотела ее найти. Я знаю, что однажды наши пути могут пересечься, и что Эстер уж точно ни в кого не воплотилась и ожидает прибытия Роджера. «Интересно, она изменилась хоть немного или даже здесь Эстер умудряется промывать всем мозги?» – гадаю я и невольно улыбаюсь этой мысли, но к Смотрителю Острова не обращаюсь, хотя и знаю, что он мог бы помочь мне организовать встречу с любым человеком, в том числе с Эстер Финли. Но я не спешу. Я знаю, что если однажды эта встреча произойдет, то так тому и быть. Единственное, зачем я обращалась к Смотрителю за прошедшие месяцы – это за возможностью увидеть Фрэнки. Важнее всего мне было убедиться, что она в порядке, и у меня получилось сделать то, ради чего я ее оставила. Мне нужно было убедиться, что она здорова. Поэтому, как только я услышала от местных, что на Острове есть специальные смотровые комнаты, где можно, как на проекторе фильмы, смотреть за жизнью оставшихся на Земле близких, я не преминула воспользоваться этой возможностью. И поначалу… это было непросто. Да, у меня получилось сделать то, что я хотела. Фрэнки была здорова. И в то же время нет. Ее душевные муки и страдания были столь велики, а горе столь глубоко, что я с тяжестью на сердце осознавала – до полного выздоровления ей еще далеко. Мне оставалось лишь надеяться, что Лиз в очередной раз вытащит Фрэнки и поможет ей справиться с нашим расставанием, пережить его и двигаться дальше. Иногда я приходила в Смотровую не столько для того, чтобы узнать, как там Фрэнки, сколько для того, чтобы понаблюдать за Лиз. Ибо за нее я переживала не меньше. От нее зависело очень многое, я возложила на нее немало надежд, и мне необходимо было убедиться, что она их оправдает. А именно – сделает шаг Фрэнки навстречу, и они снова будут вместе. Мне этого хотелось больше всего на свете, как бы странно это ни звучало, но если бы они снова были вместе, я бы знала, что поступила правильно. Но они не были вместе. И ни одна из них не делала шаг навстречу другой, несмотря на то, что они вновь жили под одной крышей, в той самой квартире, где прошли лучшие и худшие годы их жизни, ничего не происходило. С горечью я обнаружила, что Лиз переживает случившееся почти столь же тяжело, как и Фрэнки, так как очень любит ее, но не знает, в каком направлении будут развиваться их отношения дальше, и имеет ли она вообще хоть на что-то право. Как-то я «поймала» Лиз в тот момент, когда она была на работе, в том самом тату-салоне, о котором Фрэнки столько рассказывала, но который я сама ни разу не посещала. Я увидела, как она заканчивает татуировку в виде бабочки, маленькой алой бабочки на спине одной молоденькой миловидной девушки с черными кудряшками. Я видела, с каким лицом Лиз делает эту татуировку, каких усилий ей стоит вбивать каждую микроскопическую порцию алой краски под кожу девушки, видела, как часто она моргает, чтобы смахнуть застилающие глаза слезы и не испортить всю работу. А закончив татуировку, Лиз сказала своему коллеге Нику, что ей нужно на перерыв, ушла в туалет, где закрылась в кабинке, забралась с ногами на унитаз и расплакалась. Я знала, что она думает обо мне. Но я была бессильна утешить ее, хотя больше всего в тот момент мне хотелось оказаться на Земле, обнять Лиз за плечи и сказать, что все идет так, как должно, и что все будет, как должно было быть всегда. Что я теперь на своем месте, и обо мне не нужно плакать. А она – на своем. И это место так же твердо принадлежит ей, как принадлежит теперь маленькая бабочка плечу той молоденькой кудрявой девушки. У каждого свое место. И это правильно, и здесь не из-за чего плакать. Я все еще люблю Фрэнки. Но вместе с тем, как я покинула Землю, моя любовь к ней словно освободилась от какой-то твердой, тесной скорлупы. Очистилась, отреклась от прежней уродливой формы, и я больше не чувствую боли. Только любовь. Возможно, это и есть тот покой, о котором всегда твердила Эстер, высоко задрав свой острый подбородок, потому что впервые за сто тридцать пять лет своего существования как Скарлетт Монтгомери я ощущаю себя целостным существом, ощущаю себя свободной. От страданий, от желаний, от необходимости заслужить чью-то любовь, одобрение, признание. Обратить на себя хоть какое-то внимание. Всю жизнь я была невидимкой, оставалась ей и за порогом смерти, но после того, как Фрэнки заметила меня, настоящую, разглядев в глубинах моей души что-то, чего я сама в себе никогда не видела, она как будто вернула мне меня. И я всегда буду благодарна ей за это. И да, мне хотелось бы дождаться ее здесь, чтобы сказать об этом лично. Иногда, сидя на берегу и покачивая в ладони кружку с чаем, на поверхности которого плавают красноватые лепестки гибискуса, я гадаю, кто из них придет первой – Лиз или Фрэнки. Я буду рада увидеть их обеих. И я надеюсь, что промежуток между приходом каждой из них будет не слишком длинным, потому что мне не хочется, чтобы они скучали друг по другу. Я дождусь их, а потом… возможно, отправлюсь дальше. Возможно, к тому времени мне окончательно наскучит быть Скарлетт Монтгомери и захочется сменить одежду, окунуться в прозрачные морские воды и смыть с себя прошлую личность. Но не сейчас. Человеческая жизнь не такая уж длинная. Сколько еще примерно мне ждать? Около тридцати-сорока лет, возможно, чуть дольше, особенно Лиз, здоровье у нее лошадиное, что и говорить. Но для меня это недолго. И я была бы совершенно не против провести эти годы в полном одиночестве, путешествуя по островам, переплывая на большом пароме от одного места к другому, пока, наконец, не добралась бы до острова, где живут африканские аборигены. Мне они понравились, и с ними, пожалуй, я хотела бы провести побольше времени, изучая и впитывая незнакомую мне культуру. Так я и путешествовала с одного Острова на другой, однако теперь кое-что все же нарушило течение моих одиноких планов. Я не искала этой встречи, как не искала любых других встреч в этом мире, она просто случилась, и я не стала ей сопротивляться. Я сразу узнала их. А вот они меня – нет. И у меня было немного времени, чтобы понаблюдать за ними. В конце концов, именно это я и делала раньше – наблюдала за ними.

2

Пурпурный остров. Они выехали туда на следующее же утро. Покинули свой ставший почти родным за последние четыре месяца домик с соломенной крышей и отправились в путешествие, которое так долго откладывали. Не только из-за психотерапии Тэсс, но и из-за удаленности Пурпурного острова, куда не представлялась возможной дорога на машине, потому что он был полноценным островом и отстоял на некотором отдалении от материка, где девушки сейчас находились. А это значило, что им придется оставить свой любимый «Мерседес Бенц» и пересесть на лодку или паром. Тэсс предпочитала лодку, по старой привычке, и Чарли нисколько не возражала. Как и Майло. Этот пес словно был рожден для того, чтобы плавать в лодках. Он всегда садился на носу судна, высоко задирал морду, подставляя шею теплому ласковому ветру, и, свесив свой ярко-красный язык набок, довольно жмурился, радуясь предстоящему приключению и новым местам. Он так и остался внешне щенком, но вел себя уже как взрослый и вполне солидный лабрадор, чем очень забавлял Тэсс и заставлял ее звонко смеяться при одном взгляде на важную собачью морду. Но в этот раз Тэсс не смеялась. Прошлым вечером Чарли удалось немного взбодрить ее, поднять настроение новыми планами. Они долго дурачились и кидались пеной в ванне, пока не замерзли, и Тэсс уснула крепко, почти сразу, как только забралась под одеяло. Но сегодня утром ее лицо снова было осунувшимся и пустым, а свой завтрак девушка съела без малейшего аппетита, и как будто только для того, чтобы не расстраивать Чарли. «Опять думает о своем Люке дурацком, – Чарли взялась за весла, наблюдая за сгорбленной фигуркой Тэсс, пристроившейся на дне лодки, чуть позади собаки. – И что мне делать? Оставить ее в покое? Или отвлечь и уболтать?». Тэсс опустила голову еще ниже, принялась ковырять ногти, и Чарли подумала, что к вечеру, когда они доберутся до Пурпурного острова, на этих пальцах живого места не останется, потому что Тэсс, всегда безжалостная к себе, оторвет все заусенцы до мяса. Люк. Высокий и худенький паренек на три года младше Тэсс – недавно ему должно было исполниться семнадцать, и обязательно исполнилось бы, если бы в четырнадцать его не изнасиловал и не задушил родной дядя по отцу. Когда Чарли, придя встречать Тэсс после терапии, увидела его в первый раз, смущенно улыбающегося и шагающего рядом с Тэсс, чуть наклонив голову набок, точно щенок, внимательно слушающий хозяина, у нее застыло все в груди, а испуганный вздох сорвался с губ и острым камнем придавил сердце. Чарли как будто перенеслась в прошлое, в те времена, когда Тэсс танцевала на настоящей сцене, а партнерами ее были смазливые мальчишки, к которым Чарли ревновала как безумная. Люк не был смазливым. Он был красивым. По-настоящему. У него были темные волосы цвета спелого каштана, густые и чуть вьющиеся, слегка касающиеся плеч, и насыщенно-зеленые глаза. На бледных щеках выделялись веснушки, не такие яркие, как у Тэсс, более редкие и словно немного робкие, застенчивые. Он был похож на Ричарда в юности, когда его красота еще не обрела грубоватые черты мужественности. Рядом с Тэсс этот парень смотрелся просто восхитительно. И, в отличие от партнеров Тэсс по танцам, не излучал тошнотворного самодовольства и самолюбования. Они спускались по ступенькам и смеялись чему-то, словно возвращались не с терапии для жертв насилия, а с веселого праздника, на котором объелись торта и запустили в небо разноцветные шарики. «Я убью тебя, малолетний засранец», – подумала Чарли, но вместо этого широко улыбнулась парню, пожала ему руку и ничем не выдала своих истинных чувств. Однако от Тэсс, за столько лет изучившей характер Чарли и едва не читающей ее мысли, не укрылась эта перемена настроения, и, когда они вернулись домой, девушка произнесла, обняв Чарли сзади и поцеловав ее в плечо: – Не ревнуй. Он понравился мне только как человек. Люк правда хороший парень. У нас много общего, и мне хотелось бы с ним подружиться. Ты ведь сама мне все уши прожужжала о том, что я должна завести наконец-то друзей своего возраста, и что даже после смерти проводить все время в обществе друг друга не очень-то здорОво. – Знаю, – буркнула Чарли. – Но я вообще-то думала, что ты с девочкой подружишься. Натуралкой. – Ой, можно подумать, к девочке-натуралке ты бы не ревновала! – хихикнула Тэсс и поцеловала Чарли уже чуть выше, в шею. – Уймись, Чарли. Я могла бы дружить с Люком, как ты с Ричардом. Они даже чем-то похожи, правда? – Ага. Только Ричард никогда не смотрел на меня, как на пирожное со взбитыми сливками. – Не преувеличивай. Ты просто ревнуешь! – Этот парень втрескался в тебя с первого взгляда, Тэсс. А это плохая основа для дружбы. – Ничего подобного. Я рассказала Люку про тебя и сразу дала понять, что кроме тебя мне никто не нужен. «И почему я уверена, что в его ушах это прозвучало как бла-бла-бла?» – с горечью подумала Чарли, но говорить больше ничего не стала, поняв, что переспорить Тэсс все равно не сможет. Если ей понравился Люк, и она увидела в нем родственную душу, то Чарли просто бессильна что-то изменить, а любые ее попытки помешать этому общению будут выглядеть как тирания. Поэтому Чарли просто сдалась. Ей стоило большого труда подавлять свои эмоции, и всякий раз, когда девушка видела Тэсс и Люка вместе, на нее словно надевали черный полиэтиленовый пакет, который стягивал все ее тело, и она не могла дышать, не могла шевелиться, не могла перестать сходить с ума от мысли, что вдруг Тэсс к двадцати годам уже наигралась в лесбиянку, «переросла» это, как любил говорить когда-то ее отец, и осознала, что парни ей все-таки нравятся? Особенно в сочетании с успешной психотерапией… И тут же Чарли начинала ненавидеть себя за эту патологическую ревность, ведь вместо того чтобы желать Тэсс добра, облегчения ее боли и успешной психотерапии, она в очередной раз думала только о себе, только о том, как привязать Тэсс к себе. «И поделом тебе, даже если она заведет десять таких Люков. Ты этого заслуживаешь, старая кляча». Несколько раз они даже гуляли все втроем, и чем дольше Тэсс общалась с этим парнем, тем более очевидными становились для Чарли его чувства. Но вовсе не это в итоге претило ей больше всего. А больше всего Чарли не нравилось, что Люк, несмотря на то, что Тэсс действительно весьма доходчиво все ему объяснила и познакомила с Чарли, несмотря на все это, парень не воспринимал их отношения всерьез. Нет, он не выказывал Чарли своей неприязни, ревности, зависти и любых других негативных эмоций. Он был к Чарли абсолютно равнодушен, он смотрел на нее и как будто не видел, словно Чарли была не девушкой Тэсс, а ее старенькой тетушкой, за которой та по доброте душевной присматривает, или того хуже – диковинным комнатным растением, непонятно зачем занимающим пространство рядом с Тэсс. Ведь куда лучше было бы это растение переставить, вынести в коридор хотя бы, а лучше – вообще выбросить, ну, потому что оно все равно какое-то странное, несуразное, слишком вычурное и бесполезное. И Чарли расстраивало, что сама Тэсс, поглощенная общением с человеком, который ее так хорошо понимает и поддерживает, всего этого не видит. Но в то же время, несмотря на неприятный осадок, Чарли было жаль этого парня. Ведь он увидел в Тэсс спасение, лекарство от собственной душевной боли, и его рана, которая до этого была открытой и кровоточащей, начала понемногу затягиваться. Возможно, он только начал приходить в себя и впервые за три года, проведенные на Островах, влюбился. Тэсс стала для него лучиком света, да и разве могло быть иначе? Ведь это же Тэсс. Моя Тэсс. Нет. Не моя. «Он был священником. Брат моего отца. Дядя Арно. Никто бы даже подумать не мог про него такое. Я с детства ходил в церковь на его проповеди, а он меня всегда хлопал по спине и шутил, что если я буду и дальше так быстро расти, то ему придется прорезать дырки в спинках стоящих впереди церковных скамеек, чтобы туда влезали мои коленки. У меня правда были длинные ноги. Но я любил ходить в церковь. Дядя Арно мне нравился. Он был веселым и не таким нудным, как другие священники. Я гордился тем, что я его племянник… Он сделал со мной это два раза. Первый раз в церковной подсобке, а потом отпустил, и я никому не говорил. А после второго раза я угрожал, что всем расскажу, и он вышел из себя, задушил меня моим же шарфом, а потом закопал в лесу мое тело», – рассказывал Люк бесцветным голосом, глядя, как морские волны ударяются о берег, подталкивая податливую гальку выше и выше, а Чарли слушала его, застыв от ужаса и борясь с приступами тошноты. Часто Люк и Тэсс о чем-то тихо и серьезно говорили вдвоем, а когда Чарли приближалась к ним, умолкали, втягивали плечи, застывали и не смотрели друг на друга. И Чарли это не нравилось, хоть она и понимала, что им это, наверное, очень нужно – такие разговоры для двоих, возможно, даже более интимные, чем на терапии. «Я никогда не смогу понять Тэсс, как понимает ее этот парень, – обреченно осознавала Чарли, готовая расплакаться от собственной беспомощности, бесполезности. В очередной раз. – Но кто я такая, чтобы мешать этим двоим искать облегчение друг в друге?». И Чарли не мешала. Больше не высказывая Тэсс своих претензий и подозрений, она просто отошла в сторону, оставшись наедине с собственной ревностью и страхом. Страхом, что однажды Тэсс поймет, что этот парень ей ближе, чем она, Чарли. В один из таких вечеров, когда у Чарли окончательно иссякли силы изображать комнатное растение, она осталась дома, предоставив Тэсс и Люку возможность погулять вдвоем. Приняв свое неизбежное и, как ей тогда казалось, уже неотвратимое поражение, Чарли лежала на диване, обнявшись с Майло и слушая его мерное успокаивающее дыхание. Дыхание щенка, который понятия не имел, что давно умер. Тэсс не было долго. И это лишь убедило Чарли в том, что чертов Люк выиграл, что никакой дружбой в их отношениях и не пахнет. Она раздумывала о том, что делать дальше. Тэсс, скорее всего, захочет остаться на этом острове вместе с Люком, а ей придется уехать. Путешествовать в одиночестве будет слишком тяжело, останавливаться у родителей на Оранжевом острове и выносить сочувствующие взгляды мамы – тоже. Тогда Чарли решила, что неплохо было бы навестить Джозефа, этого противного старикана, и пожить вместе с ним. К черту правила, она вернется на Потерянный остров, если захочет, и никто ей не помешает. Они с Джозефом будут курить сигары и мерзнуть на берегу мертвого моря, пить неразбавленный виски и играть в карты. Джозеф будет обзывать ее кретинкой и безмозглой, а потом обнимать так, как никогда не обнимал родной отец. С ним она как-нибудь сможет все это пережить. Но как же Майло? У кого теперь будет жить пес? Чувствуя подступающие к глазам горячие слезы, Чарли крепче прижала к себе любимую собаку. Ей не жаль было бы отдать его Тэсс, но только не этому Люку. Она просто не вынесет, если с Майло будет гулять этот патлатый молокосос, будет гладить его и чесать за ухом. Ну, нет! – Ты поедешь со мной? – спросила Чарли шепотом, сквозь слезы. – Ты ведь не бросишь меня, малыш? Майло поднял голову и, сонно моргая, посмотрел на Чарли, но тут же проснулся окончательно, встрепенулся, сел на попу и поднял уши, прислушиваясь. Чарли еще не слышала, но Майло слышал. Тэсс вернулась. Чарли вскочила, села на постели, напряженно выпрямившись. А Майло, услышав звук поворачивающейся дверной ручки и радостно повизгивая, убежал в прихожую, чтобы встретить хозяйку. В любой другой день Чарли с удовольствием последовала бы его примеру. Но только не сегодня. Сегодня она не могла заставить себя выйти и встретиться с реальностью лицом к лицу. Пока Тэсс в прихожей – ничего не известно и все еще можно исправить, и… Внезапно Чарли услышала всхлип. Совершенно отчетливый громкий всхлип, который слышала так часто по ночам, когда Тэсс просыпалась от кошмаров, а потом не могла перестать плакать. Собственные слезы мгновенно высохли на щеках Чарли, и она, забыв о страхе перед неизбежным расставанием, рванула в коридор, где застала Тэсс сидящей на подставке для обуви и плачущей, закрыв лицо ладонями. Возле ее ног в наполовину снятых босоножках растерянно топтался Майло, который не понимал, почему Тэсс не погладила его как обычно, и можно ли ему лизнуть ее коленку. – Тэсс! – Чарли опустилась рядом с девушкой, коснулась ее плеча. Голос дрожал от гнева и ужаса одновременно: – Что он с тобой сделал, Тэсс? Скажи мне, ради бога. Я пойду и зажарю его задницу на костре! – Ты… была права, – всхлипнула Тэсс, не отрывая ладоней от лица. – Во всем права… Чарли лихорадочно пыталась вспомнить все плохое, что она говорила про Люка, и гадая, что из этого могло оказаться правдой. «Если он обидел ее, если он хоть что-то ей сделал, я…». – Он признался мне… в любви, – прошептала девушка. Чарли вздохнула. Ее плечи поникли. Если Тэсс плачет от того, что Люк признался ей, на это могут быть только две причины. Первая – она расстроена их разрушенной дружбой, а вторая… она хочет ответить ему взаимностью, но страдает от того, как к этому отнесется Чарли. Чарли решила никак к этому не относиться и промолчать, ожидая, когда девушка закончит. – Он… этот идиот… все это время был в меня… влюблен, – Тэсс икнула и громко шмыгнула носом, и молчаливое сердце Чарли едва не разорвалось от жалости. – Ему не нужна была дружба. Он никогда не относился ко мне как к другу… А тебя… никогда не воспринимал моей девушкой. И самое ужасное… самое ужасное… – Тэсс почти задохнулась, сделала несколько глубоких вдохов и продолжила: – Самое ужасное в том, что он не верит в мою ориентацию. Он так и сказал мне… этот придурок… Сказал: «Не все мужчины такие, как Морган и Арно. Я понимаю все, что ты чувствуешь, и я могу помочь тебе забыть о случившемся. Чарли не смогла помочь тебе, потому что она женщина, а я помогу», – Тэсс передразнила Люка, имитируя его голос, и попутно убирая прилипшие ко лбу и щекам пряди намокших от слез волос. Чарли передёрнуло, и на мгновение ее сознание заслонила злость на Люка, ей захотелось найти этого упертого и глупого, самоуверенного мальчишку и как следует оттаскать его за волосы, но беспокойство о Тэсс оказалось сильнее, и она обняла девушку за плечи, помогая ей подняться на ноги: – Пойдем, милая, пойдем в комнату, – прошептала Чарли. – Как же он… бесит меня, – повторяла Тэсс, и ее судорожный голос вздрагивал, спотыкался на каждом слове. – Идиот… Как будто… будто он сам не знает, что об этом невозможно забыть. Да кем он себя возомнил? – Он просто дурак, Тэсс, – вздохнула Чарли. – Мне очень жаль, но Люк – просто юный влюбленный дурак. Не принимай его слова так близко к сердцу. Какая тебе разница, что он думает о нашей любви и твоей ориентации? Главное то, что ты сама знаешь о себе. И хоть в тот вечер Чарли все же удалось утешить Тэсс, произошедшее между ней и Люком окончательно подорвало боевой дух девушки и отбило остатки и без того слабого желания посещать терапию. Тэсс сдалась. Она устала бороться с собой, с кошмарами, с воспоминаниями, с собственной апатией, с тем, что каждый ее день был как будто полностью лишен смысла и похож на предыдущий, словно калька. Пурпурный остров. Сможет ли он пробудить в Тэсс то, что уснуло где-то в глубинах ее усталого, измученного сердца, то, за что Чарли когда-то без памяти полюбила ее? Глядя в спину притихшей девушки, сидящей на носу лодки и терзающей один палец за другим, Чарли с сосущей тоской подумала, что, как бы ни старалась, не может в это поверить.