Пурпурный остров

1

Мне до сих пор нравится наблюдать за ними. Столь странное, необъяснимое ощущение. Даже теперь я иногда забываю, что они меня видят, и словно растворяюсь мысленно в воздухе, просто смотрю на них, на то, как они болтают друг с другом, и мне кажется, что меня вновь не существует, и вместе с тем, это чувство не делает меня одинокой или отчужденной, это чувство мне скорее приятно. Они заглянули ко мне незадолго до захода солнца, и мне было так весело слушать, с какой тщетностью они искали мой домик в лесу. Тэсс всегда так увлекательно, с таким воодушевлением рассказывает истории, и я отметила это ее качество, еще когда она была совсем ребенком. А Чарли по ходу ее рассказа всегда отпускает мрачным голосом такие смешные комментарии, что я сама не замечаю, как начинаю громко хохотать. Сегодня я усадила их за столик во дворе и угостила лимонадом, пока девушки рассказывали мне о своем приключении прошлой ночью. Я была рада, что они пришли, хотя раньше никогда не любила незваных гостей. Я подумала вдруг, что иногда сама не понимаю, когда приходит время нарушить мое одиночество, и когда кто-то его нарушает, я чувствую, что это было нужно и необходимо. И мне становится хорошо. Сама же я не вижу грани. Я могу пробыть одна слишком долго, и в какой-то момент это начинает разрушать меня, как разрушает неумолимый ход времени каменные своды старинных замков, подтачивая фундамент, кроша стены. Я была искренне рада видеть их снова. Видеть, как они смотрят друг на друга, как торопятся, перебивая друг друга, но при этом как будто оставаясь одним целым. Двумя такими разными частями чего-то большего. Чего у меня самой никогда не было. – Как думаешь, кем могла быть эта девочка? – спросила Тэсс, отпив лимонад и ставя запотевший стакан на стол. – Ее способности значительно превосходят наши, и, скорее, она похожа на тебя по своей силе. Но почему она выглядит как маленькая девочка, если давно умерла? – Судя по тому, что вы рассказываете, она действительно старый призрак, – согласилась я. – Вряд ли настолько же старый, как я, просто давно живет на Пурпурном острове и хорошо успела развить свои способности. Лучше, чем я. – Лучше, чем ты? – удивилась Чарли. – Почему? – Мои способности направлены в основном на меня саму. За годы жизни в Смитхиллсе я привыкла воздействовать на свой собственный облик и состояние. Учиться работать с окружающей реальностью я начала не так давно, как и вы. Да, у меня получается создавать предметы из воздуха, создавать то, что я вообразила, но… Я не уверена, что смогла бы воздействовать на уже готовые объекты. Нужно очень много энергии, чтобы вернуть электричество в обесточенный маяк. И у меня есть сомнения, что я справилась бы с этой задачей. А что касается ее внешнего облика… Не всем хочется меняться после смерти и продолжать взрослеть, как это сделала, например, ты, Тэсс. Есть духи, настолько привязанные к своему телу, что им кажется, они потеряют себя, если изменятся. Особенно, если они какое-то время находились на Земле, подобно мне. Я настолько привыкла к телу себя семнадцатилетней, что теперь, когда у меня есть возможность поменяться и стать старше настолько, насколько я себя чувствую, я этого не делаю. Потому что мне кажется, это буду… уже не я. Когда застреваешь в каком-то одном возрасте, с ним уже не так-то просто расстаться. – Ну, возможно… – согласилась Тэсс задумчиво. – Хотя мне, конечно, сложно это понять. Я настолько ненавидела свое тринадцатилетнее тело, что поменяла его при первой же возможности. – В любом случае, я надеюсь, что мы больше никогда эту девочку не встретим, кем бы она ни была, – Чарли сложила руки на груди и чуть поежилась, словно от порыва холодного ветра. – Недавно со мной тоже случилась одна странная встреча, – поделилась я. – Правда? – Тэсс мгновенно подалась вперед, оживившись. Она обожала странные и загадочные истории, и я порадовалась, что мне тоже есть, чем ее удивить. Я рассказала им о нападении Салли и о своем таинственном спасителе, который проводил меня домой, выстрелил в меня фиалками и сделал так, чтобы мое жилище всегда оставалось на одном месте, всегда там, где я смогу его найти. Чарли к концу моего рассказа все больше хмурилась, зарываясь мыслями в собственные подозрения и догадки, Тэсс же задавала все новые и новые вопросы, а ее большие глаза становились как будто еще больше и круглее. – Вот уж действительно Пурпурный остров полон необычных личностей! – воскликнула она. – Это место удивляет меня все больше… – Я бы со страху померла, если бы встретила в темном лесу мужика с ружьем, – хмыкнула Чарли. – Я, конечно, умом понимаю, что здесь невозможно нарваться на неприятности, но это все равно… – Жутковато, – поддакнула Тэсс. – Мне тоже было не по себе, – согласилась я. – Что-то было в лице этого человека… Пугающее. За годы своей жизни я привыкла легко считывать характеры людей по их лицам. Добрые, злые, высокомерные и застенчивые – все это видно мне с первой секунды. Но в тот раз… У того человека была такая странная улыбка, и он смотрел на меня так пристально, как будто… сам пытался меня прочитать. И как будто уже знал что-то обо мне. Не знаю, возможно, у меня просто паранойя, как у Фрэнки. Как бы там ни было, он смог непостижимым образом воздействовать на мой дом. И, по сути, на сам остров, чтобы он не менялся вокруг моего дома. Какой силой нужно обладать, чтобы быть способным на такое? Это даже мне неведомо. – Возможно, это был Смотритель острова? – предположила Тэсс. – Среди местных и среди туристов о нем ходит много легенд. Никто никогда не видел его вживую и не общался с ним. Никто даже понятия не имеет, кто он и как выглядит. Возможно, тебе как раз посчастливилось с ним встретиться? У меня тоже возникали такие мысли, но я не спешила их озвучивать, ожидая, подтвердят ли девушки мои подозрения. – Да, это было бы логично, – Чарли закивала. – Смотрители всегда отличаются силой своих способностей. Мне кажется, нет ничего такого, чего не умел бы наш Марти с Оранжевого острова. Для Смотрителей открыт особый мир. Более широкий, чем для нас, обычных жителей. И если этот человек смог воздействовать на остров, то логично предположить, что у него с этим островом особая связь. – Он сказал, что много прожил здесь, но я уверена, что дело не только в этом. Думаю, он действительно может оказаться Смотрителем. И мне жаль, что эта мысль не пришла ко мне раньше, в момент встречи, потому что тогда я могла бы спросить, есть ли здесь Смотровые комнаты, и как мне попасть туда. Хотя бы на пару минут, но… – Ты хочешь узнать, как там Фрэнки? – красивое лицо Тэсс исказилось сожалением. – Да, я… уже несколько недель не узнавала ничего о ее состоянии и… немного волнуюсь, – призналась я. – Мы с Чарли тоже давненько не посещали Смотровую, я успела соскучиться по родителям и Эмме. Мне кажется, что каждый раз, когда я ее вижу, это уже какой-то другой ребенок… Она так быстро растет и меняется. Мы немного поговорили о младшей сестре Тэсс, а потом о членах группы The Four Of Spades – друзьях Чарли, и, воспользовавшись случаем, я попросила девушку исполнить для меня какую-нибудь из ее песен. Чарли тут же смутилась и принялась отнекиваться, но мы с Тэсс насели на нее с двух сторон, и у нашей рок-звезды в посмертном отпуске не осталось выбора. Кряхтя и ругаясь, Чарли закрыла глаза и вытянула руку, сосредоточилась на несколько долгих мгновений, а затем в ее ладони возник гитарный гриф. Видно было, что для нее это действие стало уже привычным, и Чарли частенько материализовывала свою гитару, когда идти за ней было слишком долго. Я редко видела гитары вживую, и эта мне сразу очень понравилась. Она была черной, с грифом из темно-красного дерева, и безумно шла Чарли, ее образу и натуре. – Такая же была у меня при жизни, – пояснила Чарли, кладя гитару себе на колени. – Здесь я просто воссоздала ее по памяти. Получилось вроде неплохо. Пока это лучшее из моих творений. И звук у нее вроде такой же. Даже чуть лучше. Во всяком случае, уж точно лучше, чем на моей первой гитаре здесь, которую я нашла в магазинчике на Потерянном острове. – А мне она нравилась. Она была не идеальной, но именно благодаря ее звучанию я снова смогла вспомнить твои песни и тебя саму, – Тэсс улыбнулась мечтательной, полной теплой ностальгии улыбкой, а вечно бледные щеки Чарли слегка разрумянились от смущения, и я снова почувствовала себя призраком, наблюдающим издалека за их жизнью. Полной любви. И почему-то мне и самой в тот момент стало теплее, как будто я вновь ощутила Фрэнки рядом с собой. Всякий раз, встречаясь с Чарли и Тэсс, я каким-то непостижимым образом приближалась и к Фрэнки, и всякий раз это было и хорошо, и больно одновременно. Чарли опустила голову, пряча свое смущение, и коснулась струн, каждой по очереди, привычным жестом проверяя их звучание. А потом, откашлявшись и заранее извинившись за свой севший голос (который, разумеется, на самом деле был, как всегда, прекрасным) исполнила одну из последних песен, написанных ей уже после смерти. А у меня побежали мурашки по всему телу от одной лишь мысли о том, что кроме меня и Тэсс эту песню никто не слышал. Это была красивая лиричная баллада о море, обо всех невыполненных обещаниях, которые мы даем за всю свою жизнь, и о том, как морская вода забирает их, прощая нам все, чего мы уже никогда не сделаем. Я была очень тронута мудрым текстом песни, ее печально-медленной мелодией и насыщенным, чуть хрипловатым голосом Чарли, но я заметила, что Тэсс погрустнела, слушая ее, а потому попросила Чарли исполнить следующей одну из ее прижизненных песен, самую светлую и одну из моих любимых – «Best Of Me». Я догадывалась, что песня посвящена Тэсс, и по тому, как загорелись ее глаза, когда Чарли запела, поняла, что не ошиблась. Тэсс снова повеселела – теперь уже на ее щеках появился румянец, и некоторое время я радовалась, что эта красивая и милая девочка больше не грустит, но затем сама же совершила непростительную ошибку, испортив Тэсс настроение, уже окончательно. – Как здорово, что Чарли даже после смерти продолжает заниматься музыкой, – сказала я. – Было бы очень грустно, если бы такой талант просто исчез. А ты, Тэсс, может быть, исполнишь для нас какой-нибудь танец? К несчастью, я никогда не видела толком, как ты танцуешь, но очень наслышана о твоих удивительных способностях. Легкая улыбка, которая еще блуждала по ее губам после песни Чарли, мгновенно растворилась, и лицо Тэсс в одну секунду окаменело, помертвело, лишившись румянца, и даже веснушки как будто стали бледнее, превратившись в собственные полупрозрачные призраки. Я тут же поняла, что затронула какую-то запретную, опасную тему, но взять назад своих неосторожных слов уже не могла. – Я… может быть… в другой раз, – пробормотала Тэсс каким-то не своим голосом, тонким, растерянным. Этот голос принадлежал не уверенной в себе, яркой и веселой двадцатилетней девушке, а маленькому испуганному ребенку. – Мне… мне нужно сбегать в туалет. Слишком много лимонада. Простите. Тэсс поднялась так быстро, что легкий садовый стул под ней закачался и чуть не упал. А девушка, не глядя на нас, низко опустив голову и спрятав лицо густыми волосами, быстро пошла по дорожке к моему дому. – Что с ней? – спросила я, услышав в собственном голосе так несвойственный мне ужас, смешанный с горьким чувством вины и замешательства. – Ничего, – Чарли вздохнула и мотнула головой. – Не переживай, ты не виновата. – Мне не стоило говорить о балете, да? – Ну… – Чарли явно не знала, как объяснить мне то, что происходило с Тэсс, и почему-то мне показалось, что для нее самой это непростая тема. Словно каким-то образом нежелание Тэсс танцевать касалось и ее тоже. – Тэсс бросила балет. Пару лет назад. Для нее это больное место теперь. – Но что… почему? – я понимала, что, вероятнее всего, лезу не в свое дело, но дурацкая привычка заглядывать в чужие жизни, похоже, так и останется со мной навеки. Чарли слегка провела пальцами левой руки по грифу гитары, и струны издали глухой металлический звук, усталый скрежет. – У Тэсс были большие амбиции, – сказала Чарли, глядя на свой пустой стакан из-под лимонада. – При жизни. Она училась в одной из лучших балетных школ мира. Могла бы танцевать в Королевском балете. У нее был огромный потенциал. Но Тэсс… не смогла его реализовать. И… в какой-то момент она как будто потерялась. На самом деле мне легко ее понять. Сама я ушла из жизни на пике своей славы, об этом мечтают многие. Я полностью реализовалась как музыкант, у меня были тысячи концертов, миллионы поклонников, я прошла весь свой путь и ни о чем не жалею. А Тэсс… она умерла с большим чувством неудовлетворенности. Она не успела реализоваться, и теперь чувствует себя так, словно ее мечту отобрали. Балерине нужны зрители. Нужна сцена. Нужны люди, профессионалы, которые будут ее оценивать. Нужен стимул развиваться. – Да, понимаю, – я кивнула. – Я тоже чувствовала нечто подобное после смерти. Неудовлетворенность. Мне казалось, что я не получила и уже никогда не получу от жизни чего-то важного. Умирать слишком рано – непросто. Значит… Тэсс не хочет больше танцевать даже для себя? – Нет. Ей кажется, что это бессмысленно, хотя я не раз пыталась ее переубедить. Мне всегда так нравилось смотреть, как она танцует… Я окончательно поняла, что влюбилась в нее, когда увидела ее танец. Балет – это естественное продолжение ее души. Лучший способ, каким Тэсс может выразить свои чувства, выплеснуть эмоции, хорошие и плохие. Но мысль о том, чего она могла бы добиться в балете, если бы… была жива, отравляла Тэсс и мешала заниматься. И она бросила. Сделала несколько попыток вернуться, и одна из них была совсем недавно, но… Как ты понимаешь, это принесло ей лишь еще больше разочарования, потому что за последние годы Тэсс сильно потеряла форму. Даже пропущенная неделя существенна для балерины, а уж два года – это настоящая катастрофа. Во всяком случае, Тэсс в этом уверена. В четырнадцать лет она могла крутить тридцать два фуэте, и это было просто невероятно для ее возраста. А сейчас она не может прокрутить и восемь. – Но ведь форму можно вернуть! Тем более, сейчас, когда на нас не распространяются те же законы физики, что и на живых людей. Тэсс может помочь себе силой мысли, и быстро войти в прежнее состояние. – Да, я говорила ей то же самое, – Чарли сняла гитару с коленей и, поставив рядом с собой на землю, щелкнула пальцами, после чего инструмент растворился в воздухе. – Но даже если она вернет прежнюю форму, чувство неудовлетворенности никуда не денется. Чувство собственной нереализованности. Тэсс всегда была маленькой хвастунишкой… – Чарли грустно улыбнулась. – Для нее успех в балете значил очень много. Она хотела аплодисментов и горы цветов. Она любит меня… но меня, как единственного зрителя за долгие годы, ей, безусловно, мало. Да и мне всегда было сложно оценить ее профессионализм. Я ее любила и сходила с ума от всего, что она делала. – Но неужели на Небесах нет ни одного приличного театра? Тэсс никогда не встречалась здесь с другими артистами балета? – Нет. Тэсс очень замкнута. На мне. Я пыталась расшевелить ее на общение с другими людьми, но из этого не выходило ничего хорошего. При таких условиях у нее просто не было шансов найти единомышленников и других танцоров. А приличных театров нам тоже не встречалось. Несколько раз мы ходили на какие-то спектакли, но это были современные танцы и всяческие любительские постановки. Никто не относится к искусству здесь так серьезно, как на Земле. Очевидно, люди предпочитают отдыхать после смерти и оставлять амбиции живым. Поэтому… уровня Королевского балета здесь, конечно, не найти. – Тэсс нужен преподаватель, – сказала я. – Преподаватель? – удивилась Чарли. – Да. Именно поэтому она застряла на одном месте. Она не доучилась. Ей сложно развиваться дальше без наставника, какой бы изначально талантливой она ни была. Ты никогда не думала о том, чтобы поискать на островах какую-нибудь профессиональную балерину, возможно, даже звездную балерину? Кого-то, кем Тэсс восхищалась, на кого равнялась? И кто еще не успел переродиться, конечно же. Брови Чарли взлетели вверх, очевидно, она действительно не думала об этом, но моя идея ей понравилась. И я была этому очень рада. Я чувствовала, что Чарли нужна помощь. Тэсс была непростой девочкой, и Чарли, должно быть, очень устала заботиться о ней в одиночку все эти годы. – Я попробую что-нибудь разузнать, – предложила я. – Все равно я целыми днями сижу одна и ничего не делаю. И в следующий раз расскажу тебе все, что смогу выяснить. Надеюсь, я не слишком расстроила Тэсс, и мне удастся как-то загладить вину. – Спасибо, – тревожно-мрачный взгляд Чарли потеплел, и я подумала о том, как редко она позволяла себя расслабиться, хоть немного. Я подумала, что неплохо было бы мне сделать для них что-нибудь полезное, чтобы снять с плеч Чарли хотя бы малую часть ее тяжелой ноши. А еще через мгновение мы услышали звук открывающейся двери дома – Тэсс возвращалась к нам, все такая же бледная, она шла, обняв себя худыми руками, как будто замерзла. Мертвое солнце за нашими спинами опустилось за горизонт.

2

На следующее утро, все еще мучимая чувством вины за свой не в меру длинный язык и влекомая желанием помочь Чарли, я сразу же отправилась в центр Пурпурного острова, надеясь побеседовать с местными жителями и попытаться выяснить, не знает ли кто-то из них профессиональных балерин, живущих поблизости. Впрочем, даже если бы они жили далеко, я притащила бы их Тэсс под порог силком – в своем «даре убеждения» я не сомневалась. Мне было тяжело заставить себя нарушить уединение и выйти «в люди», ведь я ни при жизни, ни после смерти практически ни с кем не общалась, не считая Эстер, Фрэнки и Лиз. И от мысли о том, что мне придется первой завести разговор с другими людьми, у меня начинало неприятно тянуть в груди. Но затем я снова вспоминала несчастную, осунувшуюся Тэсс, и это придавало мне решимости. Вчера Тэсс, хоть и не выразила своего огорчения и продолжала щебетать, как ни в чем не бывало, я чувствовала, что глубоко задела ее. Я видела это в ее застывающем время от времени взгляде, потемневшем, немигающем, словно окна пустого старого дома, в котором давно никто не живет. Я провела в центре полдня, поговорив с не одной дюжиной людей, но так ничего и не выяснила. Какой-то мужчина предложил мне познакомиться с его женой, которая при жизни занималась бальными танцами, другой – со своей дочерью-пловчихой, золотым призером Олимпийских игр. Он так расхваливал дочь (которая, кстати, утонула), что я буквально не знала, куда себя деть, мечтая просто незаметно испариться и скучая по этой своей призрачной способности больше всего. В конце концов, мужчина расплакался, потому что дочь его к концу жизни немного тронулась на почве плавания, после того, как ее исключили из соревнований за допинг. И пока он предавался горестным рыданиям, мне удалось наконец-то удрать, вяло похлопав бедолагу по плечу. Мне хотелось найти кого-то, кто прожил на Пурпурном острове долгое время, и не только на Пурпурном, а в общем, пробыл на Небесах достаточно долго, чтобы обзавестись связями и развить наблюдательность к происходящему вокруг. Но все они были моложе меня в большинстве своем и находились на Небесах не дольше пяти-десяти лет, погруженные в собственные жизни и проблемы, они словно были слишком живыми для меня, слишком мало интересовались происходящим вокруг. И, чем больше я слушала истории их жизней, рвущиеся наружу, алчущие любого внимания, тем больше злилась на Смотрителя Пурпурного острова, который оставил всех этих людей, всех нас без присмотра. Смотритель нужен любому острову. Смотритель отвечает на вопросы, улаживает проблемы и обеспечивает жителей всем необходимым. А не прячется в лесу с ружьем, полным фиалок. Если, конечно, наша теория была верна, и встретившийся мне человек действительно был Смотрителем, в чем я уже сомневалась. Возможно, он, как и я, был очередным странным одиночкой. Под вечер, окончательно расстроившись и выбившись из сил от бесполезного общения с людьми, эгоистично помешанными на собственных давно истраченных жизнях, я отправилась в сады Западной части острова, где, если верить двум болтавшим старушкам, которых я видела на площади в центре, растут лимонные деревья с отменными плодами. Я выяснила, что Тэсс просто обожает лимонный пирог, и мне хотелось приготовить его для нее, чтобы сделать хоть что-то, коль уж пока я не смогла добыть никаких ценных сведений. Мои ноги вновь еле волочились за телом, и, как бы я ни старалась мысленно убедить себя, что я чистый бесплотный дух, у меня все равно не получалось сбалансировать энергию. Я лишь надеялась, что, будучи в таком неважном состоянии, я не повстречаюсь с какой-нибудь озверевшей Салли, жаждущей моей крови. Однако до фруктовых садов я добралась благополучно и шагнула за высокую ограду, увитую темными лианами плюща. На входе меня встретила главная достопримечательность этого места – роскошные яблони с золотыми яблоками. Внизу толпились люди с корзинами и собирали плоды, которые через несколько мгновений вырастут снова. Впрочем, золотыми яблоки были лишь по цвету, а внутри являли собой совершенно обыкновенные земные фрукты, съедобные и очень даже вкусные. – Мам! Смотри на мой язык, мам! – мое внимание привлекла звонко смеющаяся девочка лет шести, которая, высунув золотой язык, пыталась продемонстрировать его матери, собирающей плоды. Светловолосая женщина лет тридцати с небольшим повернулась к дочери и тоже рассмеялась, поправила косынку на голове. – Почему только язык становится золотым, а руки нет? – спросила девочка. – Наверное, чтобы тебе было веселее есть яблоки, – ответила женщина. – Но давай лучше помоги мне. Сейчас наберем вторую корзинку и домой. Девочка тут же начала протестовать, что не хочет домой, и я прошла мимо них, углубляясь дальше по аллее золотых яблонь. Я всегда испытывала смешанные чувства, когда видела на островах маленьких детей, и мне не хотелось смотреть на них слишком долго. Я не могла перестать спрашивать себя: «Каково это – умереть еще раньше, чем я? Каково умереть в тринадцать, как Тэсс? Или в шесть, как эта девочка?». Понимает ли она вообще, что уже мертва? И будет ли страдать так же, как Тэсс, когда поймет? Впрочем, этой малышке, во всяком случае, повезло умереть вместе со своей мамой, и рядом с ней был близкий и любимый человек. Она не чувствовала себя одинокой и потерянной в этом огромном, бесконечном мире без времени, без системы, без смысла. Я шла по саду, тоже огромному, и подозревала, что поиск лимонных деревьев может оказаться непростой задачей, особенно если учесть, что я мечтала лишь о том, как бы оказаться в своей кровати, а мои ноги стали похожи на чугунные колодки. Поэтому я снова пересилила себя и обратилась к группе пожилых женщин, собирающих яблоки, и спросила, не знают ли они, где растут лимоны. – Ой, дык это ж в самом конце сада, ты туда и до завтра не доберешься, милая! – воскликнула одна из женщин, сгорбленная и седая, но, похоже, ничуть не смущенная ни своей осанкой, ни возрастом. – Ну что ты плетешь! – рассерженно воскликнула вторая, более сухая и, наоборот, прямая, точно каланча, старушка. – Не путай девушку своим Альцгеймером! – Альцгеймер у меня был при жизни! Сейчас я все точно помню! – заспорила первая. – В конце сада, у самых задних ворот, растут лимоны! Такие вкусные и ароматные, какие ни за что сам не сделаешь, хоть ты тресни. – Да ни черта ты не помнишь! – махнула рукой вторая и уперла руки в боки, став как будто еще прямее и выше. Она выросла надо мной, словно грозный столб. – Там не лимоны растут, а жимолость! Уж я этот сад по сто раз облазила, подольше твоего здесь торчу! – Ой, да прям подольше! – передразнила первая. – Всего на три года раньше меня померла! Я думала, хоть после смерти твой дурной нрав помягчеет, но нет же, горбатого и могила не исправит. – Это ты у нас горбатая! – резонно заметила вторая. Мне вдруг стало так смешно, что я едва сдержалась, чтобы не потерять лицо и не расхохотаться. Эти забавные женщины, очевидно, были при жизни очень близкими подругами и знали друг друга не один десяток лет. Да, они постоянно спорили, но все же очень друг друга любили. А еще я подумала, что, сколько бы им ни было лет, я все равно старше. И от этого мне стало почему-то не по себе. – Лимонные деревья, – продолжила вторая уже мягче и обращаясь ко мне, – растут на южном склоне сада. На одном из самых солнечных участков. Чтобы попасть туда, нужно пройти через высокий холм, вот почему эта горбатая старушенция то место и не помнит, она туда просто не лазила с ее-то спиной-кочергой! – Сама ты кочерга! – А как пройти к тому холму? – я поспешила задать еще один вопрос, прерывая очередную перепалку. – Дойдешь до конца яблоневой аллеи, а там повернешь направо, на аллею персиков, – ответила прямая старушка. – Будешь идти по ней, никуда не сворачивая, пока не увидишь по левую сторону подъем на холм. Иди по нему, а потом спускайся вниз, и там уже начнешь встречать первые лимонные деревья. Лимоны тут и правда вкусные. Никакой материализацией такие не создашь. Хоть в одном было право это старое корыто, – и она снова посмотрела на свою подругу, которая довольно быстро нашлась с ответом, а я заторопилась покинуть их, не желая мешать набирающей обороты бурной «дискуссии». Я шла по дороге, надеясь, что хотя бы одна из этих женщин не больна Альцгеймером и указала мне верный путь. И с каждым пройденным мною шагом я замечала, что людей на дорожках сада становится все меньше – очевидно, большинство пришедших сюда интересовались золотыми яблоками, а не обычными фруктами. Не удержавшись, я сорвала один персик и надкусила теплую пушистую кожицу. Мне нравилось, что теперь я могу пользоваться всеми своими органами чувств, когда захочу, а не когда позаимствую энергию у живых. И хотя я пользовалась ими не так уж часто, это доставляло мне большое удовольствие, не стану скрывать. Сладкий сок персика потек по моей ладони и запястью, и я попыталась поймать его губами, чтобы не запачкать рукав платья. Увлекшись, я едва не пропустила подъем на холм, и мне пришлось слегка вернуться назад. Доев персик в несколько укусов, я вытерла руки о траву и пошла вперед, поднимаясь по пологому склону, поросшему мелкими бело-желтыми цветами. Своим оттенком они напоминали мне лимоны, и я подумала, что, возможно, все-таки иду правильно. А еще я подумала, что этому саду не помешали бы какие-нибудь указатели. Поначалу идти по холму было не сложно, даже с моими уставшими ногами, но постепенно он становился все круче, а мои ноги уставали все сильнее, и я, почувствовав, что задыхаюсь, остановилась на несколько минут передохнуть. А затем поняла, что этих нескольких минут мне мало, и присела на траву, вытянув ноги. Коли уж мне придется лезть за этими лимонами еще неизвестно сколько, нужно подготовиться. Я сидела и думала о несовершенстве собственного эфирного тела, куда более тяжелого и непослушного, чем астральное, которое я навсегда потеряла. Любые манипуляции с ним, будь то смена внешнего облика или одежды, левитация или телепортация, требовали огромного количества энергии, идеальной концентрации и ярчайшей визуализации. И я, привыкшая, что все это получается у меня намного легче, оказалась в весьма невыгодном положении по сравнению с другими людьми, которые переместились на Острова сразу после смерти. Они перешли из плотного и тяжелого физического тела в более легкое эфирное, которое начало творить для них неведомые прежде чудеса, а я же, потеряв более податливое к манипуляциям астральное тело, словно сделала шаг назад. И хотя чаще мне это все же нравилось, и я почти привыкла к теперешнему своему состоянию, иногда недостаточная сила моих способностей раздражала меня и расстраивала до такой степени, что я начинала незаметно для себя самой накусывать с остервенением губы, и только вкус солоноватой крови на языке мог остановить меня. Так случилось и в этот раз, и я настолько ушла в себя, что не замечала, даже не ощущала крови на языке, пока не услышала над собой чуть хрипловатый участливый голос: – С тобой все в порядке, дорогуша? – А? – растерянно, тут же прижав пальцы, все еще пахнущие персиком, к губам, я подняла голову и увидела над собой фигуру женщины, которая тоже поднималась вверх по холму. Очередная старушка. На вид лет семидесяти, немного сутулая, но не настолько, как старушка с корзиной яблок. Она выглядела довольно сильной и бодрой, и, очевидно, ей тоже нравилось находиться в этом теле, а не возвращать себе ушедшую молодость, как это делало большинство людей после смерти. Мне понравился ярко-красный платок, повязанный на ее шее. Он напомнил мне платок для волос, который подарила мне Фрэнки. Такой же длинный, тонкий, легкий. Он слегка развевался на ветру, и мне почему-то захотелось коснуться его пальцами. Поймать. – У тебя кровь, – сообщила женщина. – На губах. – А… – я отняла пальцы от губ и обнаружила на них маленькие капельки красной крови, такой же насыщенно-яркой, как тот платок. – Ты, наверное, упала, пока поднималась на холм? – спросила она. – Да нет, я просто… села отдохнуть, – пробормотала я, тут же поднимаясь и чувствуя себя крайне глупо. – А с губами-то что? – не унималась моя собеседница, пристально изучая мое лицо. – Просто прикусила, – я облизнула губы и едва не скривилась от вкуса собственной крови. – Все в порядке, не беспокойтесь, пожалуйста. Мне хотелось, чтобы она пошла дальше по своим делам и снова оставила меня одну, прекратила смущать и допрашивать, к тому же, меня все сильнее мучило необъяснимое и какое-то больное желание отобрать у нее проклятый шарф. Но старушка, похоже, уходить не планировала. – Ну, для тебя ведь, наверное, не проблема себя вылечить, правда? – снова обратилась она ко мне, чуть склонив голову на бок. Господи боже, и почему она так смотрит на меня? Так, что хочется бежать как можно быстрее и дальше. – Ну… я… да, я себя вылечу, не волнуйтесь, идите. – Ты не умеешь, так ведь? – мне почудилось, что она даже не моргает, просто безотрывно смотрит на меня, своими темно-серыми, почти черными в свете заходящего солнца глазами, и я, кажется, начала понимать, какой ужас порой испытывала Фрэнки, если я начинала вести себя подобным образом. – Нет, я… – мне хотелось возразить, но я знала, что мою ложь она раскусит в одно мгновение. Уже раскусила. – Не умеешь, – она чуть улыбнулась. – Ну, ничего. Это несложно. У тебя хорошие способности, однажды ты сможешь все. Все, что захочешь, – и, сделав быстрый шаг ко мне, пожилая женщина протянула руку и коснулась моих губ. От неожиданности и страха я не успела даже отпрянуть, а в следующее мгновение она уже убрала руку и улыбнулась мне. – Вот так лучше, – сказала она. – Такой красивой девушке, с такой необыкновенной внешностью куда больше идут целые губы, нежели покусанные. Я коснулась губ пальцами, облизнула, но никакой крови не увидела и не почувствовала. Это случилось снова. Как тот мужчина в лесу убрал неприятные, болезненные ощущения в области моей шеи, пострадавшей в схватке с Салли, так и сейчас эта пожилая женщина исцелила мои губы одним секундным прикосновением. Очередной старый призрак? Или… – Спасибо, – отозвалась я, теперь уже сама пристально вглядываясь в ее лицо. – Вы мне очень помогли. Вы сами, я вижу, уже давно живете на этом острове? – Да уж, давненько, – она кивнула. – Я люблю это место. И этот сад. Он прекрасен, не правда ли? Особенно на закате. Я гуляю здесь почти каждый вечер. – Вы тоже идете за лимонами? – спросила я. – За лимонами? – она как будто удивилась. – Ну да. Я иду за лимонами. Они растут на противоположном склоне холма. Мне нужно подняться наверх, а потом немного спуститься. – Ах вот оно что! – она кивнула. – Нет, я поднимаюсь на холм просто так. Чтобы насладиться видом заходящего солнца. Это поистине великолепное зрелище. И если мы с тобой поторопимся, то обязательно успеем им полюбоваться. Пойдем? Я молча кивнула, и мы продолжили подъем уже вместе. – Уверена, тебе понравится закат, – улыбнулась женщина. Она шла довольно бодро и быстро, и даже ее дыхание ничуть не сбивалось, словно подъем ни в малейшей степени не утомлял ее. – На Пурпурном острове он самый красивый, уж поверь. Я прожила здесь так долго, что могу заявлять это с полной уверенностью. – Сколько вам лет? – прямо спросила я. – Ох, ну больше сотни так точно, – она чуть усмехнулась. – Я уже не считаю эти цифры, моя дорогая. – А мне сто тридцать пять, – бахнула я. – Вот как? – она взглянула на меня с легким сомнением. – Что ж. Тогда я, возможно, погорячилась, сразу перейдя на «ты». – Все в порядке. Ничего не имею против неформального общения, – ответила я и, конечно, немного слукавила. Я надеялась, что упоминанием о возрасте смогу стереть с ее лица это покровительственное выражение, и надеялась, что она больше не станет называть меня «дорогушей», но ошиблась – лицо женщины ничуть не изменилось, и тон голоса, каким она обращалась ко мне, остался прежним. – Ты ведь не с Пурпурного острова, не так ли? – спросила она. – Давно гостишь здесь? – Около двух недель, – отозвалась я, чуть покосившись на нее и стараясь не выдать своего подозрения. – И как тебе у нас? Все нравится? – старушка поднималась на холм легко, в ее дыхании не было даже намека на одышку. Очевидно, она уже постигла какой-то способ усмирить свое эфирное тело, не доступный мне. – В целом да, – я кивнула. – Этот остров очень необычное место. Впрочем, кое-что мне все-таки здесь не нравится... А именно: ленивый Смотритель. – Ленивый? – моя собеседница вновь удивилась, как будто даже опешила. – Именно так. Иначе и не назовешь человека, который не выполняет свою работу. Что это за Смотритель, с которым невозможно связаться? Вы живете на Пурпурном острове давно и хоть раз его видели? Она замешкалась с ответом, чуть поправила шарф на шее, который и без того лежал идеально, что выдало в ней некоторое тайное волнение. – Нет, сама я не встречалась со Смотрителем, однако... я слышала от других людей, что они неоднократно его видели. – Правда? А я вот слышала от людей обратное, – напирала я. – Все как один твердят, что Смотритель никогда никому не показывается, и никто даже не знает, как он выглядит. – Оу... – только и смогла выдавить моя собеседница, и я заметила, как часто она моргает, словно напряженно обдумывает свою следующую фразу. – Выходит, что у тебя возникли какие-то проблемы, связанные с проживанием на Пурпурном острове, если ты почувствовала необходимость обратиться к Смотрителю. Возможно, я могла бы как-то тебе помочь? – Ну... – теперь уже я замешкалась, не зная, стоит ли озвучивать свою проблему. Впрочем, почему бы и нет? Я и так уже опросила всех жителей этого острова, и если спрошу еще одного, вряд ли что-то кардинально изменится. – На самом деле я пытаюсь найти одного человека. – Кого-то конкретного? – Не совсем. Мне нужен человек, который при жизни занимался балетом. Профессионально. Кто достиг определенных карьерных успехов или кто был известным преподавателем. Мне нужен человек, который смог бы вдохновить мою подругу вернуться к занятиям. Она забросила их, потому что не может двигаться вперед и страдает от этого. Я спрашивала уже у всех, кого встретила сегодня в Центре и... Никто не смог мне помочь. – Ну что ж, теперь тебе наконец-то повезло, – она улыбнулась и посмотрела на меня, а мне на секунду показалось, что сейчас старушка сама признается в том, что занималась балетом. – Я знакома с одним таким человеком. И он, точнее, она, как раз живет на нашем острове. Она практически не покидает своего жилища и мало общается с людьми, поэтому ее мало кто знает. – Вот как? – я невольно замедлила шаг. – И кто она такая? Точнее, кем была при жизни? – Ее зовут Надежда Новикова. Русская балерина. В свое время была прима-балериной Большого театра в Москве. После окончания карьеры и вплоть до своей смерти в возрасте пятидесяти одного года занималась преподаванием. – Хм... Пожалуй, это как раз то, что я искала. Даже не верится. Но вы сказали, что она живет в уединении и ни с кем не общается. С ней все в порядке? Ну... – С головой? – подсказала моя собеседница, чуть улыбаясь. – Это справедливое опасение, ведь значительная часть живущих на островах душ все еще не в себе, все еще не оправилась от скорби земной жизни. С Надеждой и правда могут возникнуть определенные проблемы. Она довольно эксцентричная женщина. – В каком смысле «эксцентричная»? – напряглась я. – Если она из тех преподавателей старой школы, которые бьют своих учениц палками, то спасибо, мы, пожалуй, воздержимся от ее услуг. Тэсс очень способная балерина, и я не хочу, чтобы кто-то унижал ее и самоутверждался за ее счет. – Про ее методику преподавания мне мало что известно, признаюсь честно, я понятия не имею, что происходило за стенами ее класса при жизни. Скорее всего, твоей подруге все же придется выяснить это самостоятельно. Или ты можешь с ней пообщаться для начала сама. – Да, пожалуй, этот вариант меня устроит. А захочет ли Надежда вообще заниматься с кем-то? Если она избегает общества людей... – Об этом не волнуйся. Я поговорю с ней. Она согласится. Что-то насторожило меня в тоне ее голоса, в нем словно была какая-то угроза, но я попыталась отогнать от себя тревожные мысли. Все-таки мне сложно было представить, чтобы эта старушка, даже несмотря на свой тяжелый пристальный взгляд и странные интонации, способна была пойти домой к известной балерине и начать угрожать ей, чтобы заставить заниматься с Тэсс. На Островах никто не может заставить никого делать что-либо. Здесь соблюдается кодекс абсолютной доброй воли, а люди, способные на причинение зла другим, попадают в соответствующие места. Возможно, моя собеседница когда-то оказала услугу балерине Надежде и теперь попросит ее вернуть долг. Этот вариант был наиболее вероятным. Или... – Хорошо, – я осадила собственные не в меру разгулявшиеся мысли. – Мы с Тэсс будем вам искренне признательны. – А где живет эта балерина? Чтобы мы могли ее найти. У нее есть какой-то постоянный адрес? – Да. Она живет в горах, на окраине острова. Я напишу вам на листочке, как ее найти... – и старушка за одно мгновение материализовала из воздуха клочок желтоватой плотной бумаги и изящную перьевую ручку, заполненную черными чернилами. Такими ручками писали в мое время. Такой ручкой я когда-то писала свой тайный дневник на французском. Должно быть... эта женщина в самом деле была моей ровесницей. Имею ли я вообще право называть ее старушкой? Ведь я и сама старушка, если смотреть на это под таким углом. Я подумала вдруг, что неплохо было бы спросить у моей новой знакомой ее имя. Мы остановились на пару минут, и она, откинув за спину мешающие концы шарфа, пристроила листочек бумаги на согнутом колене, чиркнув мне несколько строчек текста с адресом и именем балерины. Пока она писала, я огляделась и с удивлением обнаружила, что наш подъем на холм почти окончен. Мы уже находились в двух шагах от его вершины. – Вот, держи, дорогуша, – она свернула бумажку пополам и аккуратно вложила ее в мою ладонь. – Надеюсь, я смогла тебе помочь. – Да... да, это очень мило с вашей стороны... Э-э-м... спасибо. И я хотела бы узнать ваше имя на случай... ну мало ли, может... – Пойдем, – совершенно неожиданно и не дав мне закончить фразу, она приобняла меня за плечи и чуть подтолкнула вперед. – Нам нужно поторопиться, а иначе мы пропустим его. Пропустим закат. Солнце уже опускается... Я шагнула вперед. Шаг, второй – и мы наконец-то поднялись на самый верх. На мгновение солнечный свет ослепил меня своим золотым сиянием, и я замешкалась, а моя спутница потянула меня дальше. Я пошла, ощущая, как глаза постепенно привыкают. А вскоре и мне удалось оценить открывающийся вид. Фруктовый сад казался бескрайним, он простирался во все стороны, и я смогла разглядеть растущие на противоположном склоне холма лимонные деревья. Их желтые в свете заходящего солнца плоды были похожи на сверкающие капли янтаря. И казалось, что весь остров, весь окружающий мир исчез, и остались только эти деревья с темными на горизонте верхушками, и это небо, обнимающее их, укрывающее их розовато-красным золотом, и это солнце, огромное, обессиленное и затухающее в моменте своей абсолютной, совершенной красоты. Оно словно устало бороться с гравитацией и неудержимо падало вниз. Этот пейзаж за одну короткую секунду, равную одному вздоху, перенес меня на крышу Смитхиллса, откуда мы столько раз наблюдали заход солнца вместе с Фрэнки. Те же деревья, примерно та же высота. И всегда то же солнце. Сколько раз мы сидели вот так на теплой черепице, иногда обнимая друг друга, создав короткую и хрупкую, отчаянную связь, иногда – стоя друг от друга на расстоянии одного бесконечного шага, который ни одна из нас не в силах была сделать. Смерть. Разделяла нас. – Ты плачешь, дорогуша, – заметила старушка, и я осознала, что ее ладонь уже не лежит на моем плече. – Что? Плачу? – удивившись, я коснулась глаз кончиками пальцев. Мои ресницы были мокрыми от слез. – Нет... Я... Это просто свет слепит глаза, – пробормотала я. – Ты тоже еще не освободилась, – произнесла она медленно и спокойно. – От своей земной скорби. – Нет, я просто... говорю же, это свет... – мой голос дрогнул, и мне пришлось умолкнуть, чтобы не расплакаться. Я испугалась. Обычно мне легко удавалось контролировать свои эмоции, особенно в присутствии незнакомых людей, а теперь я вдруг осознала, что не управляю собой. Мои слезы существовали отдельно от моей воли, они были сильнее меня, они были словно океан, и вплоть до этой секунды я даже не догадывалась, какие волны бушуют у меня внутри. – Это пройдет, поверь мне, – голос моей спутницы стал на полтона тише, мягче и как будто... моложе. – На этом острове ты обретешь покой, здесь ты найдешь облегчение своей боли. Придет время, когда ты сможешь отпустить ее. Каждому из нас случалось любить и потерять. – Откуда... вы... знаете? – я старалась говорить медленно, удерживая каждое слово перед тем, как произнести его, чтобы вместе с ним не выпустить случайно рвущийся наружу плач. – Все образуется. Ты только дай себе время, – прошептала она, так и не ответив на мой вопрос. Она просто угадала, ткнула пальцем в случайную точку на карте моей души? Или она откуда-то знала, что я скучаю по Фрэнки? – Как вас зовут? – спросила я, наконец, осмелев и вернув себе власть над собственными эмоциями. Молчание. Абсолютная тишина. Я повернула голову к тому месту, где стояла моя собеседница и обнаружила, что она бесследно испарилась. Что за чертовщина? Вытирая остатки слез, я оглядела холм, думая, что женщина куда-то незаметно отошла, чтобы дать мне возможность побыть наедине с моими переживаниями. Но нет же, я говорила с ней секунду назад, и это просто нереально – так быстро отойти столь далеко. – Эй! – крикнула я. – Куда вы подевались?! На всякий случай я глянула вниз, осмотрев сначала тот склон, где росли лимонные деревья, а затем – противоположный, тот, откуда мы поднимались. Ее нигде не было. Она просто растворилась в воздухе, а во мне почему-то поднялись обида и непонятное разочарование, ощущение собственного бессилия. Должно быть, именно так чувствовала себя Фрэнки всякий раз, когда я бросала ее в одиночестве, пользуясь способностями, которых у нее не было. Я просто оставляла ее, с кучей невысказанных слов, с множеством незаданных вопросов, саднящих в груди. Солнце почти скрылось за вершинами черных деревьев, и казалось, что в небе за фруктовым садом разгорелся пожар. На всякий случай я засунула руку в кармашек платья, чтобы убедиться, что клочок бумаги с написанным адресом по-прежнему на месте, и вся эта встреча мне не привиделась. Он был там. Вздохнув, я чуть сжала листочек пальцами и отправилась по склону холма вниз, к лимонным деревьям.