Пурпурный остров

1

Рисёр, Норвегия 4 месяца спустя Чарли только что закончила расчищать от снега порог своего дома, к которому уже успела так привыкнуть, словно жила здесь всегда. Она чувствовала себя неважно – во время работы ее то и дело бросало в жар, и девушка начала подозревать у себя простуду. С наступлением зимы ночи в домике на сваях стали по-настоящему холодными, и не самая современная система отопления не справлялась с пронизывающими стены северными ветрами. Но Чарли по-прежнему нравилось это спокойное место, где можно было в одиночестве проживать свое горе, поэтому она не торопилась менять его на другой дом, подальше от берега. Заперев дверь и для верности пнув ее ногой, Чарли сняла тяжелую зимнюю парку, которая весила, как ей казалось в тот момент, не меньше десяти кило, чуть ослабила шарф на шее, чтобы он не душил ее воспаленное горло, и, шаркая ногами, отправилась на кухню, чтобы поставить чайник. Пока чайник шуршал на огне, девушка бездумно смотрела на висящий над кухонным столиком календарь, извещающий о том, что сегодня двадцать третье декабря. Или все-таки двадцать четвертое? Нет. Если бы уже наступил рождественский сочельник, к ней бы приехал Ричард, возможно, даже вместе с Саймоном. Они договаривались о том, чтобы отметить Рождество в своей обычной компании. Только Льюис не смог бы к ним присоединиться, потому что на все праздники уезжал в родительский дом Моники. От Ричарда Чарли узнала, что они уже начали планировать свадьбу. Чарли пыталась намекнуть, что рождественская вечеринка – это последнее, чего она хочет в этой жизни, а теперь, когда она простыла, тем более. Но Ричард даже слушать ничего не хотел, обещая заявиться к ней двадцать четвертого утром и залезть через окно, если Чарли не откроет ему дверь. И, судя по тому, что рожа Ричарда еще не маячила в окне, Чарли сделала логичный вывод – двадцать четвертое пока не наступило. Что ж. Тем лучше. У нее будет еще немного покоя. Еще немного времени в тишине. Чайник засвистел, и девушка выключила газ. Заварила в чашке пакетик зеленого чая с мятой и барбарисом. Сделала несколько медленных глотков, глядя на падающий за окном снег и размышляя о том, что завтра утром снова придется чистить крыльцо, если снегопад не прекратится. Ей нравилось думать о повседневных делах. В них она могла найти свое забвение и избавление от боли. Она научилась жить в реальном мире, погружая сознание в наблюдение за природными явлениями или окружающей обстановкой. Она почти перестала включать привезенный с собой ноутбук и не помнила, когда в последний раз смотрела какой-нибудь фильм или читала новости. По телефону она говорила только с Ричардом, иногда – с Льюисом, а в социальные сети почти не заходила. Чарли даже удалила свой аккаунт в Инстаграм, за что получила по шее от менеджера Шона, точнее, по шее от Шона получил за нее Ричард. Чарли же считала, что имела на это действие полное право, поскольку аккаунт был ее личным, а с аккаунтом группы The Four Of Spades она ничего не делала. Несколько раз за эти месяцы Чарли заходила в Инстаграм Тэсс и ненавидела себя за это. Девочка продолжала вести свой аккаунт, хотя посты выходили намного реже, чем раньше, и Тэсс больше не выкладывала личных фото и ничего не писала о себе. Она публиковала лишь черно-белые снимки заброшенных домов. Среди них были и те дома, куда они вместе лазили раньше. И их любимый дом. Чарли не могла не приходить в ужас от мысли, что Тэсс теперь лазает туда одна, хотя обещала этого никогда больше не делать. «Только с тобой буду», – говорила она, но теперь, после того, как Чарли сама ее бросила, Тэсс вольна была делать что угодно. И Чарли злилась на себя за то, что оставила Тэсс одну, злилась на ее родителей, которые не следят за девочкой и позволяют ей шляться черт знает где, злилась так сильно, что в итоге удалила Инстаграм к чертовой матери, в том числе свою резервную страничку, с которой тайком просматривала фотографии Тэсс. С тех пор собственный смартфон начал казаться ей совершенно бесполезным, и Чарли часто забывала зарядить его, за что потом получала от Ричарда, который за это время успевал сто раз похоронить ее и купить билет на самолет, чтобы срочно лететь в Рисёр – вылавливать ее тело из океана. От размышлений о собственном теле, плавающем в морских водах, Чарли отвлек резкий, мощный стук в дверь. Испугавшись, девушка едва не выронила чашку. Что происходит? Неужели она все-таки перепутала числа, и Ричард нагрянул к ней уже сегодня? Или это пришел за квартплатой хозяин домика? Да нет, не может быть, она расплачивалась с ним две недели назад. Чарли не хотелось открывать. Ей хотелось сделать вид, что никого нет дома, и просто подождать, когда незваный гость уйдет. Но девушка боялась, что это все-таки Ричард, который начнет ломиться в окно, если она ему не откроет. Словно вторя ее мыслям, стук повторился, и на этот раз он был еще более громким и упрямым. Скрипнув зубами и грохнув чашкой по столешнице, Чарли пошла в коридор. Стук становился все более раздражающим, и Чарли рывком дернула дверь на себя, одновременно крикнув: – Да иду я, иду! Сколько можно долби... Чарли замерла и охнула, очутившись нос к носу с Дженни, которая чуть прогнулась вперед с занесенной для стука рукой и едва не упала, когда Чарли дернула дверь внутрь. Дженни была одна. Никакого Ричарда или Саймона поблизости не наблюдалось. – Дженни... Какого... – Чарли сглотнула, но так и не нашла, что еще добавить. Впрочем, Дженни казалась не менее потрясенной и ошарашенно смотрела на Чарли, словно ожидала увидеть за дверью кого угодно, но только не свою бывшую девушку. – Чарли?! – воскликнула она, и в тоне ее взволнованного голоса звучал вопрос, как будто Дженни все еще сомневалась в том, кто стоит перед ней. – Что ты здесь делаешь?! – спросили они обе одновременно и снова замолчали, в смущении уставившись друг на друга. Чарли заметила, что волосы у Дженни стали чуть короче и едва доставали до плеч. Они слегка кудрявились от влаги и налипших снежинок. – Так... ладно. Давай я первая отвечу, – вздохнула Чарли. – Я здесь живу. Вот уже четыре месяца. Теперь твоя очередь. Как ты узнала мой адрес? – Да не знала я его! – Дженни продолжала таращиться на нее. – Я приехала сюда отдыхать! Ричард снял для меня домик и купил билет. Сказал, что я заслужила встретить Рождество в сказочной северной Норвегии. Это был его подарок, вроде как... Я удивилась, но все равно полетела. – То есть ты не знала, что я тут живу? Ричард тебе не сказал? – Да нет же! Господи! Вот засранец! – Дженни покраснела, внезапно раскрыв тайный план Ричарда и догадавшись о его мотивах. – Ну, что ж, сомневаюсь, что Ричард снял тебе этот дом с целью сэкономить, поселив нас вместе... Наш сводник снова в деле. Ладно. Проходи уже давай. – Нет! – Дженни даже отпрыгнула от порога, покраснев еще сильнее. – Чарли, это ужасное недоразумение, и я приношу тебе свои извинения. Прямо сейчас я куплю билет и улечу обратно в Лондон, чтобы надрать задницу своему брату-дебилу. – Купишь билет? Двадцать третьего декабря? – Чарли устало вздохнула. – Дженни, ты серьезно? Все билеты раскуплены еще за месяц до Рождества. Ты просто не сможешь улететь и застрянешь здесь, особенно, учитывая погодные условия. Заходи давай! Я уже околела перед открытой дверью стоять, а я болею, между прочим! – Болеешь? – Дженни тут же забеспокоилась, забыв о своем смущении, и шагнула через порог. – А что с тобой? – Да ничего, простыла, – Чарли махнула рукой. Но Дженни ей не поверила и уже через двадцать минут Чарли сидела в кровати с чашкой ароматного какао в руках и градусником под мышкой. Дженни тоже пила какао, забравшись в кровать и укрыв ноги пледом, и они беседовали так оживленно, словно никакого перерыва в их общении не было. Словно они были близкими подругами. Чарли подумала, что на ее словоохотливости сказалась изоляция, и была вынуждена признать, что говорить с кем-то вот так, вживую, все-таки очень приятно, особенно когда этот кто-то заботится о тебе и варит какао с зефирками. – Я очень переживала за тебя все это время... Господи, Чарли, я так волновалась. Ричард ничего толком мне не рассказывал. Все это случилось... так неожиданно. – Да, я... мне жаль, что я не связалась с тобой ни разу. Я могла хотя бы позвонить. Но... не знаю. Мне было тяжело общаться с кем бы то ни было. С ребятами я тоже почти не разговариваю. Градусник запищал, и Чарли передала его Дженни, которая с отразившимся на лице облегчением сообщила, что температура в норме. – Тебе просто нужно много теплых одеял и много теплого питья, – сказала она. – И это я тебе обеспечу. – Хорошо, – улыбнулась Чарли, которая на самом деле нисколько не была против такого поворота. Ей даже не хотелось убить Ричарда, который так бесцеремонно подкладывал собственную сестру в ее постель. И, по правде говоря, Чарли вообще не была уверена в том, что чувствует к Ричарду что-либо. Хоть что-нибудь. – Чарли... Мне нужно кое-что тебе сказать. – Говори. – Она ко мне заходила. Тэсс. Месяца два назад. Чарли сглотнула. Посмотрела на зефирки, тающие на поверхности горячего напитка, растекающиеся и сливающиеся друг с другом в бесформенные белые облачка. Смотреть на Дженни в тот момент, когда она говорит о Тэсс, Чарли не хотела. – Тэсс думала, что я что-то знаю о тебе. О том, где ты находишься, – продолжала Дженни тихо, осторожно, почти испуганно. – Я сказала, что это знает только Ричард, и что я сама не общалась с тобой уже давно и не знаю даже твоего нового номера. Думаю, она мне поверила. – Вот и хорошо, – отозвалась Чарли бесцветным голосом. – Чарли... Мне было ее так жалко. У меня чуть сердце не разорвалось, клянусь тебе! Это было просто невыносимо! Я никогда не видела Тэсс такой убитой, осунувшейся, больной... Она всегда была оживленной девочкой, была лучиком света. Я попыталась поговорить с ней, но она все время смотрела в одну точку, как будто была где-то далеко, в своем мире. Я за нее по-настоящему испугалась. Чарли... ты уверена, что не совершила ошибку? Уверена, что стоило... поступать так жестко? – Уверена. И это не подлежит обсуждению. Я не пойду назад, я все уже решила. – Но Тэсс... – Она справится, – отрезала Чарли. – Тэсс сильная девочка. И она придет в себя со временем. Повседневность ее излечит. У нее есть балет, в конце концов. – Ты правда думаешь, что она перерастет любовь к тебе? – Уверена в этом. И единственное, что я могу сделать, чтобы помочь ей эту любовь перерасти – это исчезнуть. Из ее жизни и вообще. Так как я медийная личность, мне приходится очень изощряться, чтобы исчезнуть отовсюду, но так будет лучше. – Но, Чарли... ты не можешь вечно жить здесь! В этом крохотном городке... Сколько это будет продолжаться? До ее совершеннолетия?! – Не знаю, Дженни. Чем дольше я живу здесь, тем меньше мне хочется возвращаться. Да я и не уверена, что смогла бы. – А музыка? Ты сочиняешь что-нибудь? – Нет. Я даже гитару с собой не взяла. В это сложно поверить, но у меня уже начали сходить мозоли. Скоро мои пальцы забудут, как играть. – Ох, Чарли... – Дженни болезненно поморщилась. – Я никак не могу отделаться от ощущения, что ты ломаешь собственную жизнь. Даже если Тэсс действительно оправится, то что будет с тобой? – Да ничего. Ничего со мной не будет. Просто наступит очередной день, когда я встану, покурю, глядя на море, съем сандвич на завтрак, а потом пойду гулять по берегу, вернусь домой и лягу спать, а потом наступит еще день, и я проведу его точно так же. И еще один день. И еще. Пока они не закончатся. – Чарли... милая, мне так жаль, – Дженни придвинулась к ней, влекомая порывом искреннего сочувствия, и обняла девушку за плечи. – Ричарду не стоило оставлять тебя здесь одну, так ведь можно и с ума сойти. – Ну, теперь я не одна, – Чарли положила голову Дженни на плечо и закрыла глаза. – Мой брат просто идиот! Мне никогда в жизни так стыдно не было! Сутенёр чертов! – Сутенёр! – Чарли усмехнулась, и через мгновение они уже смеялись вместе, едва не пролив на плед какао. А когда смех иссяк, какао было выпито, и в комнате вновь стало тихо, Дженни произнесла: – Чарли, я уважаю твое решение. Но я не уверена, что смогу солгать Тэсс, если она снова придет ко мне. Теперь, когда я все знаю, я просто не смогу врать ей в глаза. – Ну, что ж. Тогда тебе придется остаться здесь навсегда. Я не могу позволить тебе раскрыть мою тайну. – Чарли, ну хватит тебе! Я серьёзно! – Я тоже.

2

Я помнила те вечера и длинные ночи, когда совершала мысленные путешествия по вселенной Жюля Верна. Я всегда читала, лежа в постели, и возле моей кровати, на тумбочке, горел кованый подсвечник с тремя белыми свечами. В такие моменты мой разум уносился столь далеко (или, если угодно, в случае с историей капитана Немо – столь глубоко), что я забывала даже о непрекращающихся болях и неприятных ощущениях в теле, которые сопровождали меня с самого рождения и лишь изредка исчезали полностью. А потом, когда я, наконец, засыпала с раскрытой книгой на коленях, мне снилось, что я блуждаю по бесконечным отсекам Наутилуса, прикасаюсь к неведомым рычагам, колесикам и кнопкам, выглядываю в иллюминаторы, за толстым стеклом которых вижу в непроглядной тьме морского дна призрачные огни глубоководных рыб. Это были прекрасные сны. Неосуществимые, но очень реальные. И каждый раз я оказывалась на Наутилусе в полном одиночестве. Ни капитана Немо, ни его друзей, ни экипажа на борту подводной лодки не было. Но теперь мне предстояло спуститься на борт настоящей подлодки, где я буду уже не одна, а с человеком, который умеет этой машиной управлять, и мы сможем плыть куда угодно, а не просто стоять на дне, как в моих снах. Неподалеку от того места, где мы стояли, за камнями, у Джоан была привязана деревянная лодка, и она помогла мне забраться в нее, после чего мы поплыли к подлодке. Подол своего платья я все-таки замочила, но мне было все равно, и я почти не ощущала, как холодит голени мокрая ткань. – А как называется твоя лодка? – спросила я, силясь разглядеть торчащую из воды часть субмарины. – У нее есть имя? – А ты угадай, – Джоан усмехнулась. – Я не была особо оригинальной. – Наутилус? – я улыбнулась. – Да. Мой собственный Наутилус. Я была больна этой идеей добрую сотню лет, с тех пор как прочитала книгу. – А какая она? Такая же, как в книге? – я даже чуть подалась вперед, чтобы лучше слышать Джоан, и чтобы ветер не относил от меня ее слова. – Не совсем, – она качнула головой. – Я создала эту подлодку уже по своему вкусу, максимально подстроила ее под себя. – Но она тоже большая? Какая она внутри? – не отставала я, начисто позабыв даже такое понятие как вежливость. – Большая, не волнуйся. Огромная, – Джоан подмигнула мне. – Скоро сама все увидишь. Когда мы подплыли к подлодке, я заметила, что вблизи она золотисто-бронзовая, такого же оттенка, как очки-гогглы Джоан. Абсолютно гладкая, холодная, мокрая. Я поймала себя на том, что мне немного боязно прикасаться к ее поверхности, словно передо мной не транспортное средство, а живое существо, какой-нибудь кит или кашалот, который от моего прикосновения вздрогнет, поднимется и обрушит на меня всю толщу воды. – Не бойся, он не кусается. И вообще, мой Наутилус довольно дружелюбный, – Джоан полезла наверх по железной лестнице и открыла верхний люк, через который нам предстояло забраться внутрь. После чего протянула мне руку, помогла выбраться из лодки и велела покрепче держаться за поручни лестницы. Мне было страшно и скользко, и холодно, а Джоан, напротив, была уверенной и спокойной, ее движения были четкими, многократно отработанными. И почему-то в тот момент я вспомнила, как впервые разбудила Фрэнки «во сне» и вытащила ее астральное тело погулять. Вспомнила, как мы лезли на крышу Смитхиллса через окно, как Фрэнки боялась вывалиться, и как мне смешно было наблюдать за ней, не осознающей, что она больше не материальна. Должно быть, что-то подобное чувствовала сейчас и Джоан, наблюдающая за моими неловкими попытками удержаться и не соскользнуть с лестницы. – Мое платье, – пожаловалась я, чувствуя себя распоследней дурой. – А что с ним? – Как мне забраться в этот люк с такими длинными пышными юбками? – Я помогу, не волнуйся. Ты справишься, – она снова мне подмигнула и пробралась в люк первой. Конечно, Джоан была в брюках, и ей это далось намного проще. И почему я до сих пор не могу отказаться от своих старомодных привычек и перейти на более удобную одежду? Я поклялась, что завтра же вытащу Тэсс в местный магазин, чтобы она помогла мне выбрать брюки или джинсы, или что там сейчас носит молодежь? Почти ничего не видя перед собой, я опустила ноги в черное жерло люка, и Джоан внутри поймала мои щиколотки и помогла мне найти ступеньки носками туфель. Я начала спускаться, а Джоан тихонько выругалась. – Что такое? – испугалась я. – Ничего... Твое платье. У меня на лице. Кажется... я в нем заблудилась, – Джоан приглушенно усмехнулась. – Черт... Прости. – Фух... Да все в порядке. Я уже выбралась на волю. Давай дальше. Я держу тебя, – ее руки скользнули по моей талии, а я полезла дальше, и уже через пару секунд почувствовала под ногами твердый пол и увидела освещенный приглушенным светом первый отсек подлодки. Пока Джоан закрывала люк, я осмотрелась. Отсек был совсем маленьким и тесным, примерно шесть на шесть футов. Круглый люк в стене вел в основную часть подлодки. Из металлических стен торчали такие же металлические, причудливо изогнутые трубы и рычаги. – Ну, вот и все, – Джоан вновь спустилась ко мне и отряхнула ладони. – Чувствуй себя как дома. Но незнакомые кнопки все равно не нажимай, особенно если они красного цвета, хорошо? – Хорошо, – усмехнулась я. Мы пролезли в следующий отсек, оказавшийся длинным коридором, по обеим сторонам которого располагались все те же трубы, и Джоан закрыла за нами люк. – Так значит, здесь все действительно настоящее? Все эти... приспособления? – спросила я, с возрастающим интересом разглядывая странные циферблаты, с подрагивающими за стеклом стрелками. – Ну, разумеется, – Джоан снисходительно улыбнулась. – Ты думала, что я покажу тебе муляж подводной лодки? – И ты... знаешь, как все эти штуки работают? И как они называются? – Конечно, – на этот раз в ее голосе прозвучало нескрываемое самодовольство. – Ну ладно. И что же это такое? – спросила я, положив ладонь на самую широкую трубу, похожую на продолговатый бак с водой. – Это торпедный аппарат. – А это? – Дизель, – терпеливо ответила Джоан. – Он необходим для движения и зарядки батарей, когда подлодка находится на поверхности, либо на небольшой глубине. Мои дизельные двигатели позволяют лодке развивать скорость до семнадцати узлов в надводном положении. Как только батареи полностью заряжаются, лодка может погрузиться в воду. Если бы я использовала ядерную энергию вместо дизелей, подзарядка была бы не нужна, но я против использования ядерной энергии, поэтому даже после смерти не стала создавать ничего подобного. А торпедный аппарат, о котором ты спрашивала ранее, необходим для хранения и запуска торпед. Несколько раз я запускала их для развлечения, когда мне хотелось... м-м-м, скажем так, выпустить пар. А в остальном это совершенно бесполезное устройство в мирное время. Но в аварийных условиях торпедные аппараты могут пригодиться для эвакуации, впрочем, с этой целью мне их использовать не приходилось ни разу. – Так, ладно, понятно. Я тебе верю, и слушать лекции об устройстве подводных лодок мне не хочется. – Ну, вот и отлично. Значит, мы можем заняться чем-нибудь более интересным. Например, отправиться в плавание! – А куда мы поплывем? А какая в этом море самая глубокая точка? Мы сможем туда спуститься? А мы сможем увидеть светящихся рыб? Джоан звонко рассмеялась, взяла меня за запястье и потянула по коридору за собой. – Пойдем в капитанскую рубку. Скоро ты увидишь все, что только пожелаешь. Мы прошли через место, которое Джоан назвала центральным постом, где располагалась радиорубка, и поднялись в капитанскую каюту. По обеим сторонам находились пульты управления, а в центре возвышался бронзовый массивный штурвал. Иллюминаторов было несколько – один, самый большой, в центре, прямо напротив штурвала, и два поменьше, по бокам. За стеклами не было видно абсолютно ничего, и вода казалась непроглядно черной, но Джоан нажала какую-то кнопку на панели и включила внешнее освещение подлодки, окрасившее воду желтоватыми тонами. Я подошла к иллюминатору ближе, но никаких рыб не увидела – только покачивающиеся в ритме движения волн водоросли. – Мы находимся довольно близко к берегу, поэтому здесь пока что нет ничего интересного, – сказала Джоан, как бы извиняясь. – Вот уплывем подальше и спустимся поглубже... – Но, подожди... Если я правильно понимаю, то ты создала не только Пурпурный остров, но и окружающее его море? Или в его творении ты не принимала участия? – Только остров, – Джоан качнула головой и опустила сразу несколько рычагов, после чего по лодке прокатился странный гул. – Еще немного поработала над береговой линией. Добавила рельсы, уходящие в воду, которые вы уже видели. Мне показалось, что это очень необычно. Но у моих владений есть свои границы. И океан между всеми островами общий. Он был создан задолго до того, как я появилась на свет, задолго до того, как каждый из нас появился на свет. И знаешь, что я думаю иногда? Конечно, это просто догадка... глупая, скорее всего... – Что? – Я думаю, что, если и существует в этом мире бог, то он и есть этот океан. Во всяком случае, это вписывается в концепцию о боге. Он повсюду, окружает каждого из нас, опоясывает наши острова. Мы сами произошли из воды и состоим из воды, в каждом есть часть бога. Он может быть огромным, а может быть крошечной каплей, может быть повсюду одновременно. – Хм, это очень интересное наблюдение! – искренне поразилась я. – Мне подобное даже в голову не приходило! – И если это так... – Джоан тихонько усмехнулась и положила ладони на штурвал. – Я представила, как забавно выглядит вся наша жизнь со стороны... Каждый день островитяне жалуются, что бога нет, и что они ожидали от рая чего-то иного, они хотят увидеть наконец-то бога, и не подозревают, что и так уже видят его. Каждый день. Видят и слышат. И чувствуют, – ее голос стал чуть более тихим, проникновенным, почти восхищенным, и невольно ее состояние передалось и мне. Только я восхищалась не богом-океаном, который умудрялся оставаться невидимым и при этом быть всегда на виду, а Джоан. Мне было интересно, какие еще мысли рождаются в ее голове, какие непостижимые истины она смогла постичь за почти сто сорок лет своей жизни, какие идеи порождает ее неутомимый и острый интеллект. А гул за нашими спинами, в одном из отсеков, начал ощутимо нарастать. Я почувствовала, как подлодка тронулась с места, и на всякий случай уцепилась за край стола. – Не бойся, – Джоан снова мне подмигнула. – Это зашумели дизельные двигатели. Здесь их слышно довольно громко, но когда мы уйдем в нижние каюты, наблюдать за морским дном, там будет тихо. Мне нужно только вывести лодку на достаточное расстояние от берега и погрузиться в каком-нибудь красивом месте. – Хорошо, – я кивнула и отпустила стол, потому что лодка двигалась ровно, необходимости держаться не было, и я по-прежнему ощущала твердую поверхность под ногами. За стеклами иллюминатора проплыла первая стайка испуганных разбуженных рыбок. В свете желтого фонаря подлодки их чешуйки переливались золотисто-алым. Я подумала, что Тэсс ни за что не поверит мне, когда я расскажу ей все это по возвращении. На мгновение я пожалела, что ее нет сейчас с нами, ведь девушке так необходимо было отвлечься от мрачных мыслей, и подобное морское путешествие было бы как нельзя кстати. Я сказала: – Мне хочется, чтобы Тэсс тоже увидела все это. Думаю, это произвело бы на нее большое впечатление. Мы сможем как-нибудь взять ее с собой? – Конечно! И Тэсс, и Чарли. Лучше их обеих сразу. Когда их отношения наладятся, можно будет устроить грандиозную подводную прогулку. – Да... Уж скорее бы они наладились. – Ты можешь этому поспособствовать, если хочешь, – Джоан бросила на меня быстрый косой взгляд и снова отвернулась. – Каким образом? – Когда вернешься домой... расскажи Тэсс о моих очках. О том, что я тебе рассказывала. О том, чем занимается сейчас Чарли. Возможно, точнее, даже вероятно, Тэсс захочет того же и придет ко мне. – И как это поможет? Ты ей тоже покажешь вероятность будущего? – Да. Ей мне тоже есть что показать. Потому что... в некоторых вопросах Тэсс заблуждается. И если они обе, и Тэсс, и Чарли увидят свое альтернативное будущее, процесс их принятия своей смерти пойдет быстрее. – Хорошо. Я расскажу ей. А что касается меня? Ты говорила, будучи в теле той пожилой женщины, что я еще не приняла свою смерть... Не освободилась от земной жизни. Ты действительно так считаешь? – А ты считаешь иначе? – она снова посмотрела на меня, на этот раз пристально, чуть прищурившись, и под этим взглядом я мгновенно смутилась, пожалела о своем вопросе, отвернулась к иллюминатору, за которым, покачивая пурпурными хвостами, проплыла еще одна стайка полосатых рыб. – Не знаю. Мне сложно разобраться в собственных чувствах. По крайней мере, сейчас. И, наверное... если мне до сих пор тяжело думать о Фрэнки, то я правда не могу ее отпустить, хотя мне казалось, что могу, что я желаю ей счастья и... Я несколько запуталась, пожалуй. Не знаю, что думать. – Это и называется «быть привязанным к земной жизни», – мягко произнесла Джоан. – И процесс освобождения никогда не бывает быстрым. У Чарли и Тэсс он в самом разгаре. Они прожили на островах всего семь лет. Они даже не дождались еще своих близких. Они слишком крепко связаны с земной жизнью. – А ты? Сколько лет тебе потребовалось, чтобы освободиться? – Мне? – она чуть пожала плечами. – Подожди, нужно посчитать... Мой муж пережил меня на сорок три года. И думаю, что окончательно меня отпустило после встречи с ним и его второй женой. Да. Думаю, что я освободилась от мыслей о земной жизни приблизительно через сорок-сорок пять лет. – Чудесно, – процедила я. – Какой обнадеживающий прогноз! Значит, мне страдать из-за Фрэнки еще лет сорок?! Она улыбнулась мне – печально, понимающе, с какой-то странной нежностью, и я вновь смутилась собственной эмоциональности и уставилась на приборную панель, боясь, что вот-вот расплачусь, как недавно расплакалась на камнях. – Скарлетт, дорогая, в твоих силах сократить этот срок и облегчить процесс освобождения. И знаешь что? – Что? – я проглотила наворачивающиеся слезы и посмотрела на Джоан. – Ты делаешь это прямо сейчас. Освобождаешься. Доверься мне. Я помогу тебе пройти через это, если ты захочешь. Но для этого тебе нужно будет заполнить образовавшуюся на сердце пустоту новыми впечатлениями. Например... как насчет заброшенного подводного города? Я улыбнулась, улыбнулась сквозь слезы, а затем и рассмеялась. – Заброшенный подводный город – это как раз то, что мне нужно! Вперед, капитан!

3

Нижняя палуба подводной лодки «Наутилус» напоминала скорее шикарный плавучий отель, чем субмарину из металла и стекла. Здесь, в отличие от верхней палубы с машинными отсеками, располагались настоящие каюты, полностью обставленные и меблированные, а также огромный отсек для наблюдения за подводным миром. Иллюминаторы занимали собой почти всю площадь стен от пола до потолка. И если бы пол также был прозрачным, создавалась бы полная иллюзия нахождения в воде. Именно в этот отсек мы и отправились после погружения на руины заброшенного древнего города. Когда мы спускались по лестнице, я все еще чувствовала легкое головокружение и давление в висках, и Джоан объяснила мне, что это нормально во время первых погружений на большую глубину. Но когда я едва не грохнулась из-за головокружения с лестницы, Джоан не выдержала, притормозила меня и, спустившись на одну ступеньку ниже, коснулась кончиками пальцев моих висков. Всего на пару секунд, как бы между прочим, как если бы просто решила поправить мне прическу, а головокружение и тяжесть в висках мгновенно прошли. Я даже не успела толком поблагодарить ее, не сразу сообразив, что происходит, а Джоан уже вела меня дальше вниз. Ей не терпелось показать мне город, а точнее – то, что от него осталось. Подойдя к иллюминатору ближе, я приложила ладонь к холодному плотному стеклу и вгляделась в морскую даль. Джоан предварительно включила абсолютно все фонари наружной системы освещения «Наутилуса», поэтому я могла видеть морское дно так же ясно, как будто оно озарялось солнечным светом. – Единственная разница в том, что свет солнца делает воду немного бирюзовой, это очень красивый оттенок. А от света фонарей она остается темно-синей, и город смотрится несколько более мрачно... – объяснила Джоан, встав за моим плечом. – Но все равно очень красиво, правда? – Красиво?! Да это просто безупречно! Восхитительно! – я почти прижалась к стеклу лицом, пораженная увиденным. Вдалеке виднелись массивные развалины некогда величественного здания в древнеримском стиле, со множеством арок, сводов и колонн. Крыша у здания отсутствовала, остались лишь стены, увитые причудливыми сплетениями водорослей и нагромождениями кораллов. К зданию вела широкая каменная лестница с пологими ступенями, которые частично обрушились. По обеим сторонам лестница была украшена статуями полуобнаженных девушек и львов с мощными лапами и гривами, обросшими розовато-лиловыми и красными кораллами. По правую сторону от здания находились такие же огромные арочные ворота с колоннами, одна из которых, самая крайняя, уже обрушилась и лежала на морском дне, расколовшись на несколько частей. Вдали также виднелись силуэты зданий или частей зданий и одиноких колонн, которые некогда были частью чего-то великого. – Что это за место? – спросила я почему-то шепотом. – Что здесь было раньше? – Это древнее место, – ответила Джоан так же тихо и чуть прислонилась к стеклу плечом. – Когда-то оно тоже было островом. Одним из островов для мертвых, и здесь жили души, такие же, как и мы. – Но почему оно теперь под водой? Куда делись эти люди? – Вернулись на Землю, разумеется. Я уже говорила, что на островах редко кто задерживается дольше, чем на сто-двести лет. А последние люди жили в этом городе тысячи лет назад. Мир менялся, как на Земле, так и здесь. Изменились и острова. И люди давно не живут во дворцах. – Но... – на мгновение я засмотрелась на стаю светящихся призрачным светом крупных медуз с вьющимися длинными хвостами, проплывших прямо возле нашего иллюминатора. – Разве эти люди после того, как вернулись на Землю, не вернулись потом сюда же? За тысячу лет можно несколько раз переродиться и снова оказаться здесь. – Возможно, и даже скорее всего, так и есть. Вот только обычно о своих прошлых жизнях никто из здешних обитателей не помнит. Заглянуть в них дозволяется, только если ты вновь захочешь вернуться на Землю, но, как ты сама понимаешь, сразу после рождения, ну или максимум через пять лет после рождения, человек все забывает. Вновь и вновь. Этот цикл длится тысячелетиями. Рождение. Смерть. И снова рождение. И мы, как крошечные песчинки, плывем во мраке хаоса, не помня себя, не зная направления. – Но это значит... – я выдохнула, пораженная внезапной догадкой. – Это значит, что мы могли быть теми людьми, Джоан. Могли жить в этом городе тысячу лет назад. – Могли, – спокойно согласилась она, словно эта мысль посетила ее уже давно, и Джоан успела к ней привыкнуть. – Мы могли возводить этот город, а теперь стоим на его руинах. – И тебе не грустно от этого? – Грустно? Ничуть, – она качнула головой, с легкой улыбкой глядя вдаль. – Это меня успокаивает. Непрерывность круговорота жизни. Мне нравится быть его частью. Я чувствую биение его незатихающего сердца. Оно бьется вместо моего собственного, молчаливого, давно угасшего. Джоан перевела взгляд на меня, словно почувствовав мою печаль, тревогу и одиночество, и все с той же мягкой улыбкой положила руку мне на плечо в успокаивающем жесте и шепнула, чуть потянув меня к себе: – Пойдем. Это ведь далеко не вся панорама. С противоположной стороны отсека тоже открывается сногсшибательный вид. Мы обошли комнату по кругу, любуясь пейзажами затопленного города, его храмами и виднеющимися вдали дворцами, встречаясь взглядами со статуями, пугающими в своей неподвижности, похожими на мертвых людей, нашедших вечный покой на морском дне. Мимо нас проплывали стайки рыб и медуз, кальмаров и скатов. Но самое сильное впечатление на меня произвел огромный осьминог с сотнями присосок на щупальцах, смотрящий на нас своим желтым глазом и замерший на несколько секунд рядом с иллюминатором, прежде чем продолжить свой путь. Мы наблюдали за морской жизнью на руинах мертвого города, и примерно через полчаса моя грусть полностью ушла. Я поняла, что, несмотря на отсутствие в этом месте людей, оно продолжает жить, просто по-другому. Как и мы с Джоан. Заметив, что я начинаю уставать от долгого стояния на ногах и ярких впечатлений, Джоан предложила мне немного посидеть на диване, откуда тоже открывался красивый вид на руины древнего храма с каменным алтарем, где были высечены письмена на неизвестном языке. Джоан даже налила мне немного вишневого вина в красивый круглый бокал, отчего я почувствовала себя леди из высшего общества, и мы с Джоан немного посмеялись над этим. – Я никогда не пила алкоголь при жизни, – сообщила я честно. – Серьезно? – Джоан чуть удивилась и присела рядом, тоже с бокалом в руке. – Ах, ну конечно... Ты ведь умерла в семнадцать. А потом? Тоже не пробовала? – Нет, – я покачала головой. – Фрэнки нельзя было употреблять спиртное, и я соблюдала сухой закон из чувства солидарности. Только один раз выпила бокал вина в итальянском ресторане. Фрэнки меня уговорила. Я тогда была... – я замялась, не зная, стоит ли обсуждать с Джоан мою жизнь в человеческом теле Джессики. Я понимала, что она наверняка знает об этом позорном пятне в моей биографии, но не была уверена в ее отношении к подобному поступку. Осуждает ли она меня? Что она вообще думает об этом? – Ты была в человеческом теле, – она кивнула. – Я знаю. В ее голосе я не различила осуждения, я вообще ничего в нем не различила, но легче мне от этого не стало. – Это очень интересный опыт, как мне кажется, – Джоан посмотрела на меня, на этот раз с легким любопытством. – Расскажи, как это было? После стольких лет нематериальности вновь оказаться в плотном теле, да еще и в чужом... Тебе в нем не было тесно? – Было! Еще как! – воскликнула я почти с радостью, окончательно убедившись, что Джоан не планирует выступать в роли прокурора. Я обрадовалась, не ожидая, что она так легко и сразу поймет меня, так быстро угадает мои чувства. Я привыкла в этом вопросе встречать лишь непонимание, немой укор со стороны Фрэнки, которая всякий раз огорчалась, когда я покидала тело Джессики, чтобы вздохнуть свободно. Джоан же поняла меня сразу, сразу смогла встать на мое место благодаря схожему жизненному или, если угодно, посмертному опыту. Во всех подробностях я рассказала ей о муках и радостях пребывания в чужом теле, отвечая на ее заинтересованные вопросы и как будто постепенно освобождаясь от груза вины за содеянное. Ни разу Джоан не выразила намека на то, что я поступила плохо, нарушила законы Вселенной или еще что-то подобное. Я чувствовала, что ей интересно меня слушать, потому что мы были на одном уровне, потому что она наконец-то могла поговорить с кем-то на равных, ну, или почти на равных, учитывая, что во многих вопросах я все же отставала от нее на долгие десятилетия. – А что случается с душами людей, находящихся в коме? – спросила я. – Где была Джессика в то время, пока я... использовала ее тело? – Она была здесь, конечно же, – ответила Джоан. – На островах. К нам отправляются все коматозники. Мы называем их «туристами», потому что для них пребывание в нашем мире – всего лишь маленький отпуск перед продолжением жизни. Редко кто задерживается здесь надолго. А если задерживается... если у него появляются причины остаться, чаще всего он остается. За исключением тех случаев, конечно, когда за человека все решают его родственники, отключая систему жизнеобеспечения. – Вот как... Значит, Джессика сама захотела вернуться? – Да. Это происходит исключительно по свободной воле. – А Джессика... она ведь могла узнать, что ее тело узурпировали? Вдруг она узнала об этом и решила вернуться, чтобы выгнать меня? – Это возможно, – не стала спорить Джоан. – Но, как бы там ни было, это не главное. Ты ведь понимаешь, что, даже если бы Джессика не вернулась, ты все равно не смогла бы слишком долго просуществовать в неподходящем тебе теле? Тебе пришлось бы покинуть его, так или иначе. – Да. Я понимаю, – вздохнув, я сделала пару медленных глотков вина. Оно было приятно-терпким, пощипывающим горло, сладким, с едва ощутимой, далекой кислинкой. Мы помолчали некоторое время, а потом Джоан спросила вполголоса: – Фрэнки тяжело это приняла, не так ли? То, что Джессика вернулась, а ты лишилась тела? – Да, – ответила я поспешно, почувствовав, что мне хочется рассказать и об этом. Почувствовав, что Джоан я могу об этом рассказать, и она все поймет. – Фрэнки сильно переживала, хотя пыталась убедить меня в обратном. А потом... Она начала намекать на то, чтобы я забрала еще чье-нибудь тело. И... тогда я поняла, окончательно поняла, что это тупик. Что мне пора уходить. – Мне жаль, – в голосе Джоан зазвучала искренняя печаль. – Это действительно тяжело – сталкиваться с непониманием самого близкого человека. Тяжело, когда этот человек отрицает саму твою сущность, не может принять тебя настоящего. Хотя вас обеих можно понять, разумеется. И Фрэнки ни в чем не виновата, просто она пока находится по другую сторону. Мой муж тоже не принимал меня и отрицал мою натуру, мои желания и стремления. Он воспринимал женское предназначение совершенно иначе. Часто обвинял меня в том, что я не занимаюсь детьми, что не люблю своих детей. Что мать не должна целыми днями ковыряться в часовых механизмах и чертить карты. – Это очень грустно, – прошептала я, не зная, что здесь еще можно сказать, и боясь, что любые мои слова будут звучать глупо, учитывая мое полное отсутствие опыта в вопросах семейной жизни. – Впрочем, в то время я не особенно страдала по этому поводу, – Джоан тут же пожала плечами, напуская на себя веселость. – Во всяком случае, мне так казалось. Я считала поведение мужа и его отношение ко мне нормой. Не нормой я считала как раз-таки себя. – Ты его любила? – спросила я тихо, почти готовая к тому, что Джоан отшутится и не станет отвечать на столь личный вопрос. – Любила, – отозвалась она спокойно. – И его, и детей. Но это была не та любовь, о которой пишут в книгах. Я уважала мужа, как человека и как отца моих детей. К тому же, несмотря на свою привычку поворчать на меня, муж спускал с рук все мои слабости. И когда я заявила, что третьего ребенка не будет, он подчинился и перестал приходить в мою спальню. Вот за что я любила его. Но мое сердце никогда не переходило на учащенный ритм в его присутствии, если ты об этом. Возможно, я слишком рациональна для романтической любви. – Понимаю, – я кивнула, подумав о том, что еще недавно, до встречи с Фрэнки, я была того же мнения о себе. Но, в конце концов, так ли это важно – испытать в жизни (или после смерти) настоящую любовь? Разве это является обязательным опытом для каждого человека? Разве без этого опыта кто-то является неполноценным? Отнюдь. Тем более... что в итоге настоящая любовь оставляет после себя лишь выжженную пустыню боли на месте когда-то живого и бьющегося сердца. Пустыню, в которой не вырастет уже ничего. – Смотри... – Джоан, очевидно, пожелав отвлечь меня от печальных мыслей, в очередной раз отразившихся на моем лице, коснулась кончиком пальца моего бокала, и что-то вспыхнуло в нем, а в следующее мгновение я разглядела плавающую внутри крошечную и светящуюся золотом медузу. – Не бойся, она не живая. Можешь спокойно продолжать пить вино, это просто маленькая иллюзия. Я рассмеялась, чуть поболтала остатки вина, и медуза внутри тоже закачалась. – Ты никак без этого не можешь, правда? Без этих своих фокусов? – Не могу. Эти фокусы – часть меня, – ответила Джоан с улыбкой. – Тебе они нравятся? – Очень, – ответила я искренне, и мы чокнулись нашими бокалами.