Пурпурный остров

1

Рисёр, Норвегия, 1 год и 2 месяца спустя Хозяин домика на сваях, мистер Йохансен, грузный мужчина лет на пять постарше ее отца, одетый в простую, но дорогую одежду, поднялся вместе с ними на крыльцо и открыл дверь, два раза повернув ключ в замочной скважине. Щёлк-щёлк. Он говорил в свободной и расслабленной манере, свойственной людям, которые, несмотря на своё высокое положение в обществе и уровень доходов, стремятся преподнести себя как «своего, обычного, такого-же-как-ты парня». Тэсс слушала его предельно внимательно, ловя каждое слово с жадной напряженностью. — Дом хороший, прочный, но как добросовестный арендодатель я должен предупредить вас, что зимой там бывает довольно прохладно, особенно в те дни, когда ветра дуют в сторону побережья. — О, это не проблема, мы не планируем оставаться здесь на зимние месяцы. Только на весну и лето, — не моргнув глазом, соврал мистер Эванс, и Тэсс с невольным восхищением подумала: «И все-таки я пошла в папу». — Ну, смотрите сами, — Йохансен пожал плечами, пропуская их в полутемную прихожую. — Если хотите, я покажу вам парочку других своих домов. Они находятся ближе к центру, и там значительно теплее. — Нет, — оборвала его Тэсс. — Нам нравится этот. — Дело ваше, — Йохансен лишь улыбнулся на ее свирепый взгляд и суровый голос. — Предыдущим жильцам здесь тоже нравилось, хоть они и жаловались на холод. — Жильцам? — переспросила Тэсс, ещё больше мрачнея. — Их было несколько? — Угу. Две девушки. Жили здесь около года, — хозяин включил свет, и Тэсс, чувствуя, как холодеет все ее тело, осмотрела прихожую, переходящую в довольно маленькую, но уютную гостиную с камином, диваном, ковриком, имитирующим шкуру животного, на полу и стеклянным журнальным столиком. Здесь. Именно здесь, в этой комнате, в этом доме Чарли пряталась от неё на протяжении последнего года. Пряталась вместе с Дженни. Но теперь о ее присутствии в этом месте уже ничего не напоминало, несмотря на то, что Чарли покинула его всего два дня назад. Тэсс и сама не знала, что она надеется здесь найти. Какие следы Чарли? Ее забытые вещи? Личный дневник с подробным описанием всех ее переживаний? Записку, оставленную персонально для неё? Или хотя бы полупустой тюбик зубной пасты и окурок ее любимой сигареты в пепельнице? Ее призрак. Ее запах. Хоть что-то. И пока она стояла, онемевшая, оглушения ощущениями и тяжелыми мыслями, ее отец спросил у мистера Йохансена: — А эти девушки, которые здесь жили... вы не знаете, почему они уехали? Они вернулись домой? — О, нет, не домой. Насколько я понял, они отправились дальше путешествовать. Они вроде как занимались музыкой, рок-звезды на отдыхе или что-то вроде этого. Сам я далёк от этой темы, но от меня требовалось хранить в тайне их имена. — Вот как... А вы не знаете случайно, куда они поехали теперь? — спросил мистер Эванс, стараясь говорить непринуждённо, но Тэсс все равно заметила, как владелец домика напрягся и взглянул на ее отца с некоторым подозрением. Однако всё равно ответил всё так же любезно: — Понятия не имею. Они уехали внезапно, в спешке. Но это их личные дела, с домом никак не связанные. Поэтому если вы переживаете, что они убежали из-за рухнувшей крыши или привидений, которые являлись им по ночам, можете даже не думать об этом. Её отцу удалось усмехнуться, пусть и несколько нервно и натянуто, а вот Тэсс не смогла выдавить из себя ни звука и тихо прошла дальше, на кухню. Ничего. Все так же чисто и прибрано. «Неужели ты была здесь? Была всего два дня назад... Стояла на этой кухне. Пила чай. Возможно, вместе с Дженни. Как близко вы стояли друг к другу? Обнимала ли она тебя?». Когда Тэсс увидела фотографию Дженни в одном из новостных пабликов, на которые была подписана, она сразу ее узнала, несмотря на верхнюю одежду и шапку. Дженни была слишком красива, чтобы спутать ее с кем-то другим. А коротенькая статья под фото развеяла ее последние сомнения. «Дженнифер Андерсен, известная как возлюбленная и постоянная девушка вокалистки The Four Of Spades Чарли Брайтли, была замечена в одном из магазинов норвежского городка Рисёр. При виде журналистов Дженнифер занервничала и поспешила скрыться, не став отвечать на вопросы. Напоминаем, что в августе прошлого года Чарли Брайтли внезапно пропала из поля зрения общественности и без объяснения причины завершила свою музыкальную карьеру. И хотя многие поклонники были уверены, что это всего лишь пиар-ход, Чарли до сих пор не объявилась, и до недавнего времени никто не знал, где она находится. Впрочем, журналистам стало известно, что через полгода после исчезновения Чарли из поля зрения скрылась и ее девушка – Дженнифер Андерсен, и это дало основания предполагать, что готичная парочка прячется где-то вместе. Согласно нашим источникам, Дженнифер бросила работу, съемную квартиру и просто уехала. И, пусть нам пока не удалось найти точное место обитания Шарлотты Брайтли, нет никаких сомнений в том, что девушки живут и скрываются от папарацци вместе». После прочтения этой статьи у Тэсс в голове созрел лишь один вопрос, самый больной, омерзительный вопрос, который волновал ее даже больше, чем точное местоположение Чарли. Знала ли Дженни? Знала ли Дженни с самого начала о том, где Чарли скрывается? Знала ли, когда принимала Тэсс у себя в квартире и со скорбным видом поила ее какао? Потому что если знала... Если она знала и притворялась, то это было самое мерзкое лицемерие, с которым Тэсс приходилось сталкиваться в жизни. И если знала... Тэсс уже не была уверена, кого из этих двоих хочет найти больше. И кого больше хочет убить. Дженни, значит... Тэсс провела кончиками пальцев по отполированной до блеска столешнице. Никаких следов. Она открыла верхний шкафчик и обнаружила внутри пачку кофейных зёрен и коробку шоколадных овсяных хлопьев. Кто их купил? Чарли или Дженни? Или они валялись здесь ещё до их приезда? Из гостиной раздавались приглушённые звуки разговора мистера Йохансена с ее отцом. Они обсуждали отопительную систему в доме – гремела отодвигаемая заслонка камина. Разумеется, они с отцом не собирались снимать этот дом. Ни на весну, ни на лето, ни вообще. Это был лишь предлог, чтобы осмотреть место. Чтобы попытаться выяснить хоть что-нибудь о Чарли. Они приехали в Рисёр всего на два дня. Отец не мог надолго бросить мастерскую, и Тэсс с трудом уговорила его даже на такую короткую поездку. Мистер Эванс согласился лишь при условии, что после этого она успокоится и оставит свои попытки найти Чарли. Тэсс пообещала, что оставит. И она искренне верила в то, что сказала правду. В любом случае, даже если она выследит дальнейший маршрут Чарли, отправиться по ее следу без помощи отца Тэсс уже не сможет. Потому что вряд ли кто-то поверит, что пятнадцатилетняя пигалица интересуется съемом жилья. Никто не воспримет ее всерьез. Никто и никогда не воспринимает ее всерьез. Сглотнув злые слёзы, Тэсс начала яростно открывать шкафы один за другим, выдвигать один за другим ящики. В одном из них она нашла пачку соленых орешков, в другом – итальянской пасты. Ничего особенно интересного, ничего, дающего подсказку. «Ненавижу тебя, ненавижу», — бормотала Тэсс, когда ее отец с мистером Йохансеном переместились на кухню. Отец бросил на нее тревожный взгляд, заметив дочь сминающей пачку с макаронами, которые издавали характерный хруст, изламываясь в крошку. Мистер Йохансен же не смутился ее странного поведения и произнес: — Некоторые продукты, должно быть, как раз остались от предыдущих жильцов. Обычно я разрешаю горничной забрать остатки себе, но эта новенькая, видно, постеснялась и оставила. Если заселитесь сюда, можете их просто выбросить или использовать, на ваше усмотрение. — Дорогая, почему бы тебе не взглянуть на террасу, она довольно просторная и оттуда открывается потрясающий вид, — мистер Эванс бережно забрал у Тэсс из рук несчастную пачку с макаронами и погладил девочку по спине. — Иди-ка. Прогуляйся. Тэсс моргнула, молча вернулась в гостиную и оттуда — на террасу, которую ее отец с хозяином дома, очевидно, уже осмотрели. «Почему ты отправил меня сюда? — Тэсс прошлась взглядом-рентгеном по двум креслам и маленькому столику. — Просто чтобы я подышала свежим воздухом и успокоилась? Или ты заметил здесь какие-то следы Чарли?». На столике стояла пепельница, пустая и чисто вымытая. Горничная, разумеется, уже сделала свою работу. Но Тэсс все равно поднесла пепельницу к лицу, уловив слабый запах табака, по которому, оказывается, тоже успела соскучиться. Также на столе лежала книга. Биография американской комедийной актрисы Люсиль Болл. На обложке рыжая Люсиль сделала одну из своих фирменных гримасок, смешно вытаращив глаза и высунув язык. Тэсс взяла книгу в руки и пролистала в надежде найти какие-нибудь заметки на полях, подчеркивания, хотя бы пару слов, написанных почерком Чарли. Но книга была абсолютно чистой. Со вздохом Тэсс огляделась, понимая, что больше здесь ничего нет. И тогда ее взгляд наконец-то встретился с морем. Порыв сильного влажного ветра ударил в лицо, и девочка обессиленно оперлась локтями о деревянный бордюр, отделяющий домик на сваях от воды. Нет, совсем не так она представляла свою встречу с морем. Она помнила, как чуть больше года назад они с Чарли планировали поездку к морю на день ее рождения в августе. Тогда Тэсс казалось, что это было бы лучшим подарком — провести свое четырнадцатилетие вдвоем с Чарли в каком-нибудь похожем домике, на берегу моря. А вместо этого она провела тот день в подъезде Чарли, на коврике под ее дверью. Как глупая собака. Тэсс зажмурилась, ощущая, как унижение и обида вновь наполняют ее до краев и вновь просятся наружу слезами. Почему Дженни? Почему опять Дженни? «Ведь ты обещала, что больше никогда. Ведь ты говорила, столько раз, что больше ничего к ней не чувствуешь. Неужели ты обманывала меня, такую глупую, доверчивую и неопытную малолетку? И в тот день, когда мы поссорились, когда мы виделись в последний раз... быть может, как раз тогда ты и сказала мне правду? Что тебя не заводят маленькие девочки, что я кажусь тебе непривлекательной? Если ты в итоге вернулась к Дженни... значит, это было правдой. Ты просто погуляла от Дженни немного, поразвлеклась и развеялась, получила приключений, которых тебе не хватало, а потом... вернулась к обычной взрослой жизни. Так? Или нет? Что ты чувствовала ко мне, черт тебя подери?». Тэсс посмотрела на свои чуть подрагивающие руки. На ее левом запястье был надет браслет. Тот самый, который Чарли подарила ей после итогового спектакля в школе. Браслет с настоящими бриллиантами и маленьким ключиком. «Ты сказала, что это ключ от твоего сердца. Чтобы я никогда не забывала, что ты любишь только меня. Что твое сердце принадлежит мне». Руки задрожали сильнее. — Лгунья, — прошипела Тэсс, сдирая браслет с той же неконтролируемой яростью, с какой выдвигала ящики и крошила макароны. «Как легко ты выкинула меня из своей жизни. Как легко нашла мне привычную замену». — Тогда я тоже тебя выкину. Выкину из своей жизни. Тебя и все твои лживые обещания, Шарлотта Брайтли, — Тэсс размахнулась и, собрав все силы, которые у нее были, подключив всю накопленную злость, швырнула браслет в беспокойно колышущуюся воду. Ей было все равно, сколько он стоил. Она не хотела видеть его больше никогда в жизни. И никогда не хотела вспоминать тот вечер, когда Чарли подарила его ей, самый счастливый вечер в ее жизни, когда весь мир, казалось, принадлежал только им двоим. И все было впереди. Все было только впереди. — Прощай. Короткий, секундный всплеск, и браслет навсегда исчез в толще серой воды. Тэсс немного отдышалась, прислушиваясь к себе. Она надеялась испытать хоть малейшее облегчение, но его не было. Ярость ушла, но осталось отчаяние. Беспросветное, холодное, пахнущее морской солью. И Тэсс, согнувшись пополам от боли, все-таки расплакалась.

2

Солнечные лучи проникали в комнату и стелились по полу длинными полосами сияющего золота. Я лениво вытянула ногу, и носок моей туфельки коснулся солнечной полоски. В кончиках пальцев сразу возникло приятное тепло, и я заулыбалась. — Опять отвлекаешься? — голос сидящей рядом Джоан прозвучал с нарочитой строгостью. — Угу, — я потянулась, позволяя носкам обеих туфель коснуться солнца. — Не выйдет из меня прилежной ученицы. В твоем кабинете слишком много всего интересного. Внимание ускользает. Что, например, на том мольберте? Твоя картина? Почему она накрыта тканью? Мне еще в прошлый раз было интересно, а теперь я не могу думать ни о чем, кроме этого. Джоан вздохнула и тоже откинулась на спинку своего кресла. – Ты ведь сама хотела постичь азы материализации. Сто раз меня просила научить тебя чему-нибудь. А теперь тебя интересует моя картина? — Знаю, прости. Наверное, для меня это слишком сложно. Я могу создавать только существующие в реальности предметы, которые хотя бы раз в жизни видела. А всевозможные золотые яблоки, медузы в бокалах с вином и серебряные водопады — за гранью моего понимания. Мне просто не хватает воображения. — Ладно, сделаем перерыв, — смягчилась Джоан. — Но у тебя неплохо получалось, между прочим! — Спасибо, — я улыбнулась и снова обратила взгляд к мольберту. — Так что? Покажешь мне картину? Или это что-то слишком личное? Джоан не ответила, но поднялась со своего места и подошла к стоящему возле окна мольберту. Я не знала, стоит ли мне тоже подойти, ведь Джоан меня не звала и вообще ничего не сказала. А судя по ее задумчивому лицу, показывать картину ей не слишком хотелось. Я уже начала жалеть о своей бесцеремонной настойчивости, когда девушка заговорила: — Живопись никогда не была моей страстью. Да, бывало, что мне хотелось взять краски в руки и выплеснуть на холст образы, наполняющие мою голову. Образы, которые я не смогу воплотить с помощью материализации, — Джоан помрачнела, и я устыдилась еще больше. Солнечные лучи начали жечь носки моих туфель, и я поспешно убрала их в тень, сжимаясь. — Но разве... разве существуют вещи, которые ты не можешь создать с помощью материализации? — спросила я тихо. — Ты создала целый мир. Вещи, которые я не смогла бы даже вообразить. И этот мир живет своей жизнью, он объемный, бесконечно прекрасный... волшебный. Неужели есть хоть что-то, чего тебе не хватает здесь? — Конечно, есть, — Джоан кивнула, прикрывая на мгновение глаза. Ее рука коснулась накрывающей мольберт белой ткани, испачканной пятнами высохшей масляной краски, и Джоан сжала, смяла эту ткань почти со злостью, но тут же ее пальцы вновь разжались. — Конечно, есть. Ведь далеко не всего, что жаждет наше сердце, нам суждено коснуться. Я вспомнила, как сама однажды сказала Фрэнки нечто подобное. При жизни у меня было много вещей, которых я не могла коснуться, а после смерти их стало еще больше. Столько возможностей было закрыто для меня, что постепенно я смирилась и нашла утешение в том, что имела. Но сейчас, попав на острова, я начала смотреть на мир иначе. Вся эта Вселенная, открывающаяся передо мной, казалась Вселенной бесконечных возможностей, а Джоан словно была ее богом. Моим богом, который творит волшебство так же легко, как другие люди улыбаются. — Прости, — прошептала я, поднимаясь с кресла и подходя к ней чуть ближе. — Не нужно показывать мне эту картину. Я не хочу лезть к тебе в душу. И я... не хотела сделать тебе больно. — Да все в порядке, не нужно извиняться, Скарлетт, — сказала Джоан, но принялась обшаривать карман брюк в поисках портсигара. — Подай мне, пожалуйста, мундштук. Он возле тебя, на столе. Я подала ей длинный деревянный мундштук, украшенный золотым орнаментом, и Джоан вставила в него сигарету. Она курила очень редко, при мне — всего второй раз. Но всегда пользовалась мундштуком, и делала это так изящно, что я наблюдала за ней, точно зачарованная. — Я не против того, чтобы показать тебе свою картину, — произнесла Джоан, выпуская изо рта тонкую струйку дыма. — Хоть она и не дописана до конца. И даже не против объяснить, что стоит за этим образом. Тем более что ничего такого уж особенно секретного там нет. У меня нет мрачных тайн прошлого. И мне не хочется, чтобы ты додумывала лишнее. Джоан сделала еще одну затяжку и под моим напряженным взглядом дернула покрывало вниз, открывая большой вертикальный холст на подрамнике. Множество лиц. Множество лиц одновременно смотрело на меня с холста. И каждое из них принадлежало Джоан. Здесь была Джоан во всех обличьях, которые я знала и видела на протяжении последних месяцев. Мужчина с ружьем, пожилая женщина с красным платком, повязанным вокруг шеи, девочка с маяка, женщина-азиатка с длинными темными волосами и пухлыми алыми губами. И в центре сама Джоан, такая, какой я видела ее прямо сейчас перед собой. Ее лицо было самым четким, а остальные на его фоне казались расплывчатыми, неясными призраками, написанными беглыми, рваными мазками краски. Я услышала шумный вздох и не сразу поняла, что он мой собственный. Эти лица... были живыми. Эти глаза были устремлены на меня. Блестящие, застывшие, холодные. Ни на одном из своих портретов Джоан не улыбалась. И в совокупности с довольно мрачной цветовой гаммой серых и темно-красных оттенков выбранной палитры, картина производила пусть и не пугающее, но тревожное и угнетающее впечатление. — У меня всегда было много лиц, — произнесла Джоан тихо и серьезно. — Те, которые ты видишь здесь — лишь последние из созданных мной личностей. Остальные мне несколько поднадоели, и я оставила их в прошлом. Эти... тоже однажды останутся позади. Ибо ничье лицо я не могу носить слишком долго. С трудом я оторвала взгляд от картины и посмотрела на свою собеседницу. Джоан с равнодушным лицом разглядывала холст и медленно курила. Я вдруг подумала, что еще никогда не видела ее такой отстраненной. Словно весь ее облик вдруг утратил краски жизни и поблек. Я привыкла к тому, что Джоан часто улыбалась, была весёлой и оживленной, и в ее красивых, чуть прищуренных зелёных глазах пряталась хитринка. Джоан любила быть яркой, любила покрасоваться, похвастаться и впечатлить. Но сейчас ее лицо, как и лица на портретах, не выражало ничего. — Ты сказала... — я сглотнула. — Что на этой картине изображено нечто, что ты не можешь создать с помощью материализации. Что-то недоступное тебе. Чего ты не можешь коснуться. Но я не понимаю... — Да, — она перебила меня, и голос ее прозвучал немного нервозно. — Так и есть. Есть одна вещь, за которой я гонюсь все эти годы. И никак не могу нагнать. Не могу коснуться. Это я сама. Мой собственный облик. Моя индивидуальность, осознание своего «я». Принятие себя. Все эти годы я бегу, но никак не могу понять, в каком направлении. К себе или от себя. Вперед или назад. За всеми этими лицами, за этими масками никогда не было меня. А когда я снимаю их... я просто не знаю, кто я. И встреча с тобой, Скарлетт... — она вздохнула и посмотрела на меня, уже не равнодушно, а с какой-то затаенной горечью. – Заставила меня задуматься об этом. Ведь за полтора века ты была единственной, на кого не подействовала моя маскировка. И эти вопросы... снова стали открытыми. Все эти годы я пряталась от людей в надежде обрести себя, понимаешь? Мне хотелось очистить свой образ от того, какой меня видят другие. Я еще при жизни устала от того, что никто не видит меня саму за внешней оболочкой. Люди видели всего лишь женщину, чью-то жену, жену какого-то мужчины. И мать каких-то детей. И я устала от этого. Я стремилась сбежать от этого, а заодно от людей, которые вешают ярлыки и расставляют оценки. А теперь... я просто не знаю, правильно ли я поступала. Не бежала ли я в никуда? Ведь себя я по-прежнему не вижу. А ты... каким-то образом увидела меня. Хотя от тебя я тоже поначалу пыталась спрятаться. — Джоан... — не выдержав больше ее грустного голоса и отчаяния во взгляде, я коснулась руки девушки, чуть сжала ее запястье, почувствовала ее волнение и замешательство и произнесла: — Я понимаю твои чувства. И я чувствовала то же самое на протяжении сотни лет, проведенной в Смитхиллсе. Возможно... возможно, поэтому мое сердце откликнулось на тебя так живо, и я смогла разглядеть твою настоящую личность за всеми этими искусными подделками. Но знаешь, что я поняла за последнюю сотню лет? — Что? — спросила она шепотом, и губы ее чуть дрогнули. — Я поняла, что познать себя и открыть себя можно лишь через других людей. Через любовь. Дружбу. Общение. Тотальное одиночество, добровольное изгнание, в котором находились мы обе, может быть полезно, но лишь на какое-то короткое время. А затем... оно начинает пожирать тебя, поглощать своей пустотой. Со мной это едва не произошло, но потом я встретила Фрэнки. И все изменилось. Избегая других людей, ты избегаешь и себя тоже. Потому что все лучшее в нас и все худшее нам открывают другие. Джоан вздохнула, прикрыла на мгновение глаза и сжала мою руку в ответ. А потом улыбнулась и вновь посмотрела мне в глаза: — Ты права. Бесконечно права, Скарлетт. Просто раньше... я боялась признаться себе в этом вслух. И, возможно... ты тоже научишь меня кое-чему, а не только я тебя. Я неуверенно заулыбалась, смутившись, и первой отвела глаза, выпустила ее руку, которую уже держала слишком долго. — Спасибо, — сказала Джоан. — За то, что просто видишь меня. И за то… что открываешь во мне лучшее.

3

Леричи, Италия 2 года спустя Их новый дом на этот раз располагался на приличном расстоянии от пляжа, но все равно в довольно живописном месте – в небольшой песчаной бухте между каменистыми утесами. Сам дом был не настолько современным и комфортабельным, как в Норвегии, и снаружи он был больше похож на ветхую лачугу, чем на дом, но внутри оказался довольно уютным. Кроме того, выбор все равно был не велик, так как Леричи представлял из себя крошечный городишко, основную площадь которого составляли многоквартирные дома. А селиться в квартире им было нельзя. Это был лишний, ненужный риск. Чем меньше людей их видит каждый день, тем меньше их шансы быть узнанными в очередной раз. В последнее время Дженни часто повторяла: «Подумать только, ты была настолько популярна и так глубоко задела сердца людей, что даже спустя два года разговоры о тебе не затихают». Чарли же было все равно, насколько глубоко она задела сердца людей, и единственное, что ее волновало – это продажи старых альбомов, которые все же начинали проседать и приносили уже значительно меньший доход, чем раньше. В отличие от Дженни, которая занималась юридическими онлайн-консультациями, у Чарли не было никакой подработки, и она начинала подумывать о том, чтобы найти что-то для себя, что занимало бы ее лишнее время, мысли, а также приносило хоть какой-то заработок на будущее. Аренда жилья довольно быстро съедала все ее денежные запасы, а просить средства из их с Ричардом фонда ей не хотелось. Ричард. В последний раз они виделись с ним в начале этого месяца. В начале ноября, когда отмечали двадцать восьмой день рождения Чарли. Ричард снова приехал вдвоем с Саймоном, потому что Льюис недавно стал отцом и не смог оставить Монику одну с малышом. Это была странная встреча. Неловкая встреча. И хотя они с Ричардом даже обнялись пару раз, Чарли чувствовала необъяснимое напряжение, которого между ними никогда раньше не наблюдалось. Возможно, это было связано с тем, что они отвыкли друг от друга, а их общение в онлайн практически сошло на нет. Чарли догадывалась – Ричард знает о переменах в их с Дженни отношениях, потому что Дженни общалась с братом регулярно и наверняка кое-что ему все же рассказывала. Но все равно Чарли была благодарна девушке за то, что во время их праздничной вечеринки и на следующий день тоже Дженни никак не проявляла свои чувства к Чарли при Ричарде. Она не пыталась обнять ее или поцеловать у него на глазах и вела себя более сдержанно, чем обычно, почти скованно. Даже во время просмотра фильма они не обнимались, как обычно. И Чарли это более чем устраивало. Она была уверена, что ее тут же стошнит, если она увидит в лице Ричарда хоть малейший отголосок самодовольной радости за них. Именно самодовольной. Самодовольной больше, чем радости. И Чарли поняла, что Дженни чувствует то же самое. Поэтому когда Ричард, а вместе с ним и Саймон, вернулись в Лондон, Чарли и Дженни испытали обоюдное облегчение и провели весь следующий день в кровати, наслаждаясь уединением, пиццей, сериалом и теплыми объятиями друг друга. Они наконец-то нашли сериал, который удовлетворял бы вкусам их обеих, эдакий компромиссный вариант, и готовы были смотреть его сутки напролет, отвлекаясь лишь на приготовление еды. Иногда, в те моменты, когда Чарли было особенно хорошо и спокойно, она ощущала смутные уколы вины. А иногда на нее накатывали и волны настоящего отвращения к себе. Да, прошло уже больше двух лет с того дня, как она видела Тэсс в последний раз, и да, она имела право жить дальше, но... в ее подсознании неустанно билась мысль о том, что она поступает неправильно. Поступает плохо, изменяет если и не самой Тэсс, то памяти о ней и обо всем, что между ними было. В представлении Чарли она должна была страдать остаток своей бесполезной и тупой жизни, а не смотреть сериалы, попивая итальянское вино и хихикая в компании Дженни. И даже в те моменты, когда она действительно страдала, когда она скучала по Тэсс до дрожи в запястьях, когда она выходила посреди ночи из спальни, чтобы поплакать на террасе и не разбудить своим плачем Дженни, даже тогда ей казалось, что она страдает недостаточно. Иногда Чарли думала, что дело в Дженни. И что если бы она начала встречаться с любой другой девушкой, она не чувствовала бы такой удушливой и беспощадной вины перед Тэсс. Но правда была в том, что другую девушку Чарли уже не смогла бы полюбить. А тех чувств к Дженни, что еще теплились на дне ее сердца, было вполне достаточно, чтобы плакать чуть меньше, страдать не так остро и просто быть чуть спокойнее. Не счастливее. Просто спокойнее. Правда была в том, что без Дженни рядом Чарли уже давно сошла бы с ума. И она изо всех сил старалась не показывать своих сомнений, своей растерянности Дженни, чтобы не ранить ее. Потому что после того, как Дженни доверилась ей снова, больше всего на свете Чарли боялась причинить ей боль. И больше всего она желала, чтобы Дженни была с ней хотя бы немножко, но счастлива. Вначале это было сложно. Сложно пойти друг другу навстречу, несмотря на сильную взаимную симпатию. Они словно шагали по дорожке, выложенной остроконечными камнями разного размера и беспрестанно, вновь и вновь спотыкались. Прошло несколько месяцев с их поцелуя на заснеженном пляже Рисёра, прежде чем они смогли сделать еще один неловкий шаг вперед и лечь в одну постель. Дженни медлила, Дженни смотрела на Чарли пристально, словно ждала, что та в любой момент передумает и «выпустит» ее из их выдуманного заточения, а сама напишет повзрослевшей Тэсс в инстаграм и назначит встречу. Но Чарли не пользовалась никакими соцсетями и практически не брала телефон в руки, не открывала ноутбук, проводя все свое время за чтением книг, поэтому в какой-то момент Дженни как будто успокоилась, пусть и не окончательно, но, видимо, достаточно для того, чтобы решиться на секс. Это было очень странно, и в тот раз им пришлось немало выпить, чтобы перешагнуть все барьеры. И особенно странным это казалось, если учесть, что последний секс у них был тоже друг с другом, почти четыре года назад. Но напряжение не задержалось надолго в их постели, хотя бы потому, что у обеих девушек было отличное чувство юмора. После того раза Чарли ощущала вину очень долго. Ей стало еще тяжелее, почти до невыносимой боли, думать о Тэсс. Поэтому Чарли активно гнала от себя любые мысли и воспоминания о девочке, стараясь проводить как можно больше времени, общаясь с Дженни. Они подолгу разговаривали на совершенно разные темы, старательно обходя лишь одну – рыжую и тревожную тему, которая лежала мутным осадком на сердце у каждой из них. В своих беседах друг с другом они также ни разу не обсуждали время, прошедшее с момента их расставания. Не вспоминали, как ходили по ресторанам, чтобы привлечь внимание папарацци и журналистов. Потому что то время тоже напоминало им о Тэсс. Намного охотнее они вспоминали прошлое, их далекое прошлое, когда им обеим было всего шестнадцать, и когда не было еще ни громкой славы, настигшей Чарли, ни группы The Four Of Spades, ни печального «инцидента» с братом Чарли. Это было легкое время, которое было приятно обсудить, просматривая в своем сознании кинопленки памяти, где все виднелось в теплом оттенке сепии, с незначительными помехами-искажениями, царапинами и рябью прошедших лет и полученного за эти годы опыта. Однажды поздно вечером, когда они курили в постели после какого-то слишком быстро-сумбурного секса, Дженни тихо произнесла, разглядывая тлеющий ободок сигареты: — Знаешь... когда я только познакомилась с тобой тогда, когда только влюбилась... Я была готова к разным сценариям развития событий. Я легко поверила бы в то, что мы расстанемся, как только окончим школу, или даже в то, что будем вместе много лет, и наши чувства станут по-настоящему крепкими и серьезными, но... Я никогда даже представить себе не могла, что все будет так. Что вот так можно терять и обретать одного и того же человека снова и снова. Вновь и вновь. Пытаться забыть годами, а потом опять влюбляться, как будто этих лет не существовало. Чарли отчетливо слышала звенящую тонкой нитью боль за ее словами – расстроенную струну в общем хоре идеально-гармоничных звуков. И причиной этой боли была она сама. — Чарли... — голос Дженни чуть дрогнул, но девушка по-прежнему не смотрела на нее. — Что ты чувствуешь ко мне? Вообще? И прямо сейчас? Я понимаю, что ты давно не влюблена в меня. И всё же... что ты чувствуешь? Я хочу знать правду, и я приму ее, какой бы она ни была. Сигарета погасла в пальцах Дженни, и Чарли аккуратно, бережно вынула ее, положила в пепельницу и чуть сжала ладонь девушки: — Ты очень дорога мне. Вот, что я чувствую. Ты мой самый близкий человек. Вот, что я чувствую. Я доверяю тебе бесконечно, как не могла доверять раньше, но могу теперь. И ты ошибаешься, думая, что я не влюблена в тебя. Влюблена, конечно же. Мои чувства к тебе далеки от просто дружеских, иначе... я бы не делала того, что делала только что, — и, приподняв ладонь Дженни, Чарли поднесла ее к губам и поцеловала. Дженни смутилась и даже чуть покраснела, хотя на них обеих в тот момент не было ни единого предмета одежды, и казалось – смущаться уже давно нечего. — И я тоже не думала, что моя жизнь сложится именно так. Не думала, но это не значит, что я жалею о чем-то и хочу изменить. — А Тэсс? — впервые за много месяцев Дженни произнесла это имя вслух. — Разве ты не жалеешь о том, что вы расстались? — Нет. Я жалею, что вообще начала все это, — Чарли вздохнула. — Мне не стоило с ней связываться. Мне стоило как-то иначе справиться с кризисом в наших с тобой отношениях. Но я... натворила дел. Натворила глупостей, хотя, это слишком мягко сказано. Я совершила преступление, Дженни. Преступление, за которое меня никто не накажет, хотя следовало бы. — Ну, я не стала бы называть это прямо уж преступлением, — осторожно возразила Дженни. — Ведь ты не спала с ней. Или... — она вдруг напряглась. — Или все-таки? — Да нет, нет, конечно, — Чарли мотнула головой, ощутив в горле внезапную горечь. — Ничего у нас не было, но дело не в этом. Ведь так или иначе я повлияла на ее неокрепшую психику, понимаешь? Ей было всего тринадцать, черт возьми! Сейчас мне даже страшно вспомнить об этом. И страшно представить, как это мое влияние... отразится на ней в будущем. Это была ошибка, Дженни. Да, прекрасная, да, очень яркая, но все же... ошибка. Огромная. И я жалею об этом. — И все же, Чарли, мне кажется, ты преувеличиваешь свой грех, — голос Дженни прозвучал мягко, сочувственно. — Миллионы подростков переживают первую трагическую и несчастную любовь. И с Тэсс наверняка все будет в порядке в итоге. В конце концов, на твоем месте могла бы быть другая девушка, но что изменилось бы, если бы она была несовершеннолетней, как и Тэсс? Они так же встречались бы, ходили по грани дозволенного, и, скорее всего, у них случился бы первый секс, а потом они расстались бы, как это часто бывает. И Тэсс переживала бы это так же болезненно. Но нет, ты считаешь себя буквально растлительницей маленьких девочек! Чарли вздохнула. Да, в словах Дженни было зерно истины. Да, в ее слова хотелось верить. Хотелось верить, чтобы хоть как-то заглушить невыносимое чувство вины, пустившее корни по всему ее организму, точно неистребимое растение-паразит. — Все несколько сложнее, — возразила она, наконец. — Потому что Тэсс – не совсем обычный ребенок. Такие, как она, всегда считаются девочками со странностями. Общество сверстников не принимает ее, потому что она слишком отличается от них. Из-за этого Тэсс очень одинока. Всегда была, а после того, как я с ней поступила... Я просто боюсь, что она еще больше закроется от людей. Боюсь, что слишком сильно навредила ей. — Ты знаешь что-нибудь о том, как она сейчас? Заходишь к ней в инст? — Дженни озвучила, наконец, то, о чем они избегали говорить на протяжении года. — Иногда, – призналась Чарли. — С фейковой странички. Но понять что-то о ее состоянии сложно, Тэсс не пишет ничего о себе. Она всегда была закрытой девочкой, а теперь так вообще... публикует только фотографии заброшенных домов и больше ничего. — И все же, Чарли, я не думаю, что она тронется умом или что-то такое. Тэсс – сильная личность, хоть и очень юная. И у нее есть балет. Иногда любимое дело спасает нас. И то, что она продолжает свое хобби – фотографию, тоже говорит о многом. Хотя бы о том, что в окно она не выпрыгнула и продолжает жить дальше. Не бери на себя слишком тяжелую ношу, Чарли. Ты тоже сильная, но... даже тебе нужно беречь себя. Чарли улыбнулась, и в ее улыбке промелькнуло искреннее, подлинное облегчение: — Для этого у меня есть ты. Чтобы меня беречь. Спасибо, Дженни. Что поддерживаешь меня даже... в таком сложном вопросе. — Я просто люблю тебя. И не могу иначе, — Дженни, наконец, придвинулась к Чарли, сжала ее руку в ответ и поцеловала девушку в шею. — И после того, как ты сказала, что все-таки влюблена в меня, я готова поддержать тебя в любом случае, даже если завтра ты пойдешь убивать людей, мы закопаем их трупы на заднем дворе этого домика. Ты ведь правда влюблена в меня? Чуточку, да? — Не чуточку, а нормально! И хватит попрошайничать! Если сказала, значит, влюблена! — Чарли усмехнулась и поцеловала Дженни, которая явно на это напрашивалась, в губы. Они целовались, пока дыхание Дженни не стало сбивчивым и тяжелым, пока она не начала просить: — Чарли, давай еще раз, пожалуйста. В первый раз все как-то слишком быстро было, а я... не люблю быстрый дежурный секс. Как будто мы поставили галочку и легли спать. Не хочу так. — Хорошо, — Чарли улыбнулась, с удовольствием притягивая девушку к себе. — Давай еще раз. Поставим две галочки. Или даже три, если захочешь. Дженни рассмеялась, заразительно и звонко, и, возможно, впервые за последние два года – счастливо. По-настоящему поверив, что Чарли обнимает ее, не думая больше ни о ком, обнимает без желания оттолкнуть и повернуть назад, переписав прошлое, перечеркнув их связь окончательным жирным крестом и оставив в ее душе грубо распаханное поле, в котором уже никогда не взрастет жизнь. В тот момент они обе доверяли друг другу абсолютно, а их души, так долго, практически всю жизнь шедшие друг другу навстречу, наконец, сошлись в одной точке.