Пурпурный остров

1

Я знала, что могла бы остаться, но это казалось мне слишком неуместным и неловким. Я знала – такая вот ночевка вдвоем абсолютно ничего особенного не значит, и мы с Джоан, как обычно, болтали бы до рассвета, не заметив, как ночь проходит, потому что сон нам обеим не требовался. И почему-то раньше это не было проблемой – я совершенно спокойно проводила всю ночь в подводной лодке и в поезде, а пару раз мы с Джоан просто сидели вместе на берегу до восхода солнца и разговаривали. Но еще ни разу я не оставалась у Джоан дома, не считая той ночи, когда мы были вдвоем с Тэсс. И, разумеется, тогда это меня не смущало. Но сейчас… Мы провели вместе весь вечер, но расставаться не хотелось. Джоан писала новую картину, и ради этого мы отнесли ее мольберт и краски вниз, в холл, потому что там стоял огромный рояль, и Джоан, зная о том, что я хорошо играю, попросила меня исполнить что-нибудь для нее, пока она будет заниматься живописью. Я, конечно же, была не против, и, признаюсь честно, сама успела заскучать о музыке, поэтому на закате мы расположились в просторной гостиной ее дома и занялись творчеством, лишь изредка переговариваясь друг с другом, ловя взгляды друг друга и погрузившись в бесконечное спокойствие этого момента. Да, вначале я ощущала легкое смущение, и меня вновь накрыли воспоминания о прошлом. О том, как еще совсем недавно я точно так же сидела в гостиной Смитхиллса, всегда такой сумрачной и прохладной, сидела за старинным фортепиано, которое Фрэнки отремонтировала специально для меня. И старые половицы слегка поскрипывали под моим весом, когда я пыталась поудобнее устроиться на табурете, а пышные юбки моего платья слегка шуршали, и эти звуки казались столь неловкими и отвлекающими, но лишь до того момента, как я начинала играть. Всего несколько аккордов, и все отходило на второй план – я даже забывала о присутствии в комнате Фрэнки, для которой я, собственно, и оживляла немой инструмент. А она, тоже погрузившись в работу, сидела на диване с ноутбуком и писала свой роман об очередной невозможной, обреченной с самого начала любви. Сейчас же, рядом с Джоан, я на миг словно провалилась в прошлое, а в горле слегка засаднило сожаление, но в какой-то момент Джоан поймала мой взгляд, подмигнула мне, поправляя очки-гогглы, громоздящиеся на ее голове и венчающие высокую замысловатую прическу, улыбнулась той самой улыбкой, которая знала все на свете и ничего на свете не боялась, и я невольно заулыбалась в ответ. Я понятия не имела, что Джоан рисует на этот раз, потому что ту картину, на которой было изображено сразу несколько ее размытых лиц, разных образов, разных личностей, которыми Джоан становилась, она уже закончила. Ее мольберт был повернут к окну, на холст падала ровная полоса желтого света заходящего солнца, и мне было очень любопытно узнать, над чем работает Джоан сегодня, но я посчитала подобный вопрос бестактным. Она была настолько погружена в процесс, что бестактностью было бы отвлечь ее по любому поводу, и я молчала, отдав свои беспокойные пальцы и мысли сонатам Шопена. Когда солнце село, и гостиная начала погружаться в сумерки, Джоан чуть отодвинула мольберт, поворачивая его к стене, и я поняла – результатом она пока не довольна, и показывать его мне не хочет. – Может, сделаем перерыв на чай? – предложила Джоан, и на этот раз я уловила в ее взгляде легкое напряжение. Возможно, она просто устала? Или боялась, что я откажусь? – Конечно, с удовольствием, – я кивнула, и мы поднялись наверх, в библиотеку, где Джоан всегда устраивала свои фирменные чаепития между книжными стеллажами. Сегодня нас вновь ждала целая тележка сладостей, созданных лишь по воле удивительного воображения Джоан. И когда я в очередной раз похвалила маленькое и круглое малиновое пирожное, выглядящее, как произведение искусства, Джоан словно немного погрустнела и смущенно произнесла: – Да. Это у меня получается. Как жаль, что настоящее искусство требует куда больших усилий. Если бы я только могла создавать картины, прекрасные и живые, одной лишь мимолетной мыслью, как создаю эти сладости, чай и вино. – Да, но… Ты создаешь силой мысли не только это. Ты создаешь еще и сложные механизмы, машины, чье назначение и принцип работы я не могу даже постичь, не говоря о воспроизведении чего-то подобного из воздуха. Ты материализуешь целые океаны, реки, горный рельеф и необыкновенные растения, здания и… Я никогда не встречала бога и не горю желанием этой встречи, ты знаешь, но в том, что ты создаешь, для меня и заключено божественное творение. Джоан лишь слабо улыбнулась. Я видела, что мои слова ее согревали, но печаль, посетившая ее сердце этим вечером, была куда глубже, и ее нельзя было так просто заслонить одними лишь утешительными фразами. – Спасибо, Скарлетт. Но создать механизм, создать целый остров, который, по сути, является тем же механизмом, намного легче, чем пролить жизнь на белый, совершенно пустой холст. Я живу здесь уже целую вечность, а так и не достигла в живописи того уровня, за который мне не было бы стыдно. Искусство не дается мне. Ускользает от меня. Я могу достоверно скопировать реальные объекты, но изобразить реальность на холсте, изобразить так, чтобы это не выглядело тупой копией, второсортной фотографией, мне бесконечно сложно. Я же, как человек, далекий от живописи, не была уверена, что до конца понимаю метания Джоан, поэтому в очередной раз промолчала, опасаясь сказать что-то глупое. – Помнишь, мы с тобой недавно говорили о Лиз? И о том, какие потрясающие картины она создает? – продолжала Джоан. – Она так молода… Я не могу перестать думать об этом. О том таланте, божественной искре, если угодно, которая всегда у нее была и которая помогает ей создавать столь искренние и живые портреты. Я же, не имея подобного дара, могу хоть сотню тысячелетий мучить краски, но никогда даже на шаг не приближусь к ее уровню. – Да, но… – я все же решилась подать голос. – Лиз бесспорно талантлива, но это не делает твои работы посредственными. Само по себе существование таланта не может никого принизить и оскорбить. Истинное искусство рождено эмоциями. А даже я, простой обыватель, не могла не заметить, насколько эмоциональны твои картины. У вас с Лиз совершенно разный стиль работы. Она создает реалистичные и живые окна в другой мир. А ты способна ловить ускользающую эмоцию, тихий вздох мгновения жизни. И твои картины прекрасно отражают твою внутреннюю сущность… немного мятежную, сокрытую ото всех. Я смутилась, почувствовав, что говорю лишнее, но Джоан слушала меня внимательно, и ее напряженный взгляд даже немного прояснился. – Скарлетт… мне правда приятно, что ты так думаешь, – она улыбнулась. – Возможно, ты права, и мне не стоит сравнивать себя с другими. Ценность искусства в том и состоит, что разные люди создают абсолютно разные вещи. – Вот именно, – я тоже улыбнулась и, набравшись смелости, все же спросила: – А над чем ты сейчас работаешь? Если, конечно, это не слишком личное… – Не слишком, – она подмигнула мне. – Скоро сама увидишь. Но я буду тебе крайне признательна, если ты еще немного побалуешь меня своей музыкой. Это очень помогает мне писать. – Конечно! – я обрадовалась. – Но это ничего, что солнце уже село? Тебе хватит освещения для работы? – Хватит. Помнишь моих светлячков? Пришло их время освещать наш вечер! Джоан имела в виду «светлячков», которые «жили» внутри висячих стеклянных ламп в гостиной, и которых она выпускала на волю, когда мы с Тэсс навещали ее вдвоем. И, конечно, мне не терпелось увидеть их снова, поэтому я, отставив чашку, заспешила за Джоан по коридору. Мы уже почти дошли до лестницы, когда я вдруг заметила, что Джоан задержалась возле двери той самой комнаты. Комнаты, в которой возможно всё. Комнаты, в которой я так и не побывала, потому что никогда не была столь же смелой и решительной, как Тэсс. Джоан лишь на мгновение, но все же коснулась ее ручки, словно поправляя, словно желая убедиться, что эта ручка на месте и все в порядке. Ее лицо на миг приобрело растерянное выражение, как будто Джоан вдруг выпала из реальности, и я тоже замедлила шаг, поворачиваясь к ней. – Джоан? Она чуть вздрогнула от звука собственного имени, повернула ко мне озадаченный взгляд и прошептала: – Да-да, все хорошо. Я просто… вспомнила кое о чем. Но это не важно. Нет, важно. Это было важно, и я видела это в ее потемневшем взгляде и сгорбленных плечах. Что-то кольнуло Джоан, кольнуло ее внезапно, словно острый шип дикого растения, вонзившийся глубоко под кожу. А Джоан вместо того, чтобы вынуть шип, отчаянно пыталась сделать вид, что он ей вовсе не мешает, не ноет, не болит. Ее пальцы так и лежали на ручке двери. Интересно, хватит ли у меня когда-нибудь смелости войти туда? Я вдруг задумалась о том, почему иногда взглянуть на то, чего желает наше сердце, еще тяжелее, чем узреть то, чего оно больше всего боится? – Джоан? Что находится в той комнате? Что находится там для тебя? – спросила я тихо, делая один медленный шаг в ее сторону. – Там… – она вздохнула. – О, это… сложно объяснить. Я просто… очень давно не заходила туда и… Наверное, я почувствовала что-то, что чувствовала ты, когда не хотела видеть Фрэнки. – Я понимаю, – сказала я, хотя в действительности ничего не понимала, и разум мой метался от одной совершенно дикой догадки к другой. – Возможно, нам стоит отложить наши планы на завтрашний вечер? Я могла бы пойти домой, а завтра мы бы продолжили… – Нет, Скарлетт, пожалуйста, не уходи… – она вдруг словно бы даже испугалась. – Если я… останусь одна… с этой комнатой, я… не хочу этого. Да что же такого могло быть в этой комнате? Прошлое Джоан или ее настоящее? Ее затаенное желание вернуться к прежней жизни? Человек, которого она любила, пока ее сердце еще способно было биться? Должна признать, что за время нашего общения я начала представлять Джоан всесильной и, да, едва ли не божественной, но неужели было что-то неподвластное ей, как недостижимое желание постичь природу искусства и коснуться самой сути творения? Неужели за дверью этой комнаты находилось нечто, что Джоан не могла создать собственной волей на этом острове, где любые образы легко воплощались в причудливом кружеве действительности? – Ты хочешь войти туда? – спросила я, читая это желание в ее взгляде так же легко, как Джоан читала в моем – желание увидеть Фрэнки в вагоне подводного поезда. – И да, и… нет. Я не уверена, что смогу войти туда одна. – Хочешь, чтобы я зашла с тобой? – мой собственный голос сел от волнения. Возможно ли это? И если два человека окажутся внутри этой комнаты, чью несбыточную фантазию они увидят? Шагнем ли мы в мир Джоан или… в мой мир? – Мне хочется этого и мне страшно, – отозвалась Джоан. – Я никогда и никому этого не показывала. Сможешь ли ты понять меня? Откровенность как яд. Стоит немного превысить допустимую дозу, и ты уже умираешь. Значит, все-таки ее мир. И если мы переступим порог этой комнаты, то увидим нечто, что до сих пор жило лишь в глубине подсознания самой Джоан. – Ничего страшного, – я улыбнулась. – Мы ведь уже мертвы, ты не забыла? Я бы хотела войти туда и побыть рядом, если тебе это нужно. И даже если я не смогу чего-то понять, я всегда буду на твоей стороне. – Правда? – еще одна вспышка робкой надежды во взгляде. – Обещаю. И не забывай, что я прожила в этом мире столько же, сколько и ты. И меня тоже мало что удивляет и пугает. – Ну, это не должно тебя напугать, но… Ладно, – Джоан решительно кивнула. – Пойдем. Она повернула дверную ручку – робкое «скрип», – и мы вместе переступили через порог.

2

Двадцать шесть. Чарли долгим и внимательным, абсолютно беспристрастным взглядом изучала своё отражение в зеркале. Что изменилось за последний год? Что изменилось за последние шесть лет с тех пор, как ей исполнилось двадцать, и она находилась на пике славы, еще в самом начале своего гремящего овациями пути к покорению мира? Все. Изменилось все. За теми же чертами лица скрывался совершенно другой человек. И даже между ней сегодняшней и Чарли двадцатипятилетней разверзлась пропасть, шагнув в которую, любой захлебнулся бы от боли. Преждевременные морщинки на лбу, между бровями, мелкая, но уже намечающаяся сеточка вокруг глаз. Опущенные уголки губ, тяжелый неподвижный взгляд. Чарли прекрасно понимала, что не выглядит даже на свой возраст. И если раньше она выглядела моложе, то теперь резко и неотвратимо стала старше. Усталое, осунувшееся от жизни лицо, серая кожа. Молодость выглядит иначе. «И моя молодость прошла». В этом году восьмое ноября и своё двадцатишестилетие Чарли встречала в Брайтоне. Никаких гостей, вечеринок, друзей, шумихи. Только она и Тэсс. И Ричард, который обещал заехать «просто на пять минут, поздравить тебя». Тук-тук. Мягкий, деликатный и ненавязчивый. Тэсс уже не была такой напористой, как раньше. Двигалась медленнее, говорила тише, меньше. – Чарли, ты скоро? – робкий голос. – Я хотела... Я кое-что хотела. – Да-да, конечно, – Чарли поспешно завернула кран, выключив воду, и открыла дверь, подумав, что Тэсс, наверное, захотела в туалет. Но она хотела другое. С улыбкой, полной смущения и надежды, девочка стояла, прислонившись к стене, и держала в руках букет темно-красных маленьких розочек. Который она неизвестно, где достала в такой глуши. И главное – не известно, когда. – Тэсс! – воскликнула Чарли. – Ты когда успела? Ох, Тэсс, не надо было! Тэсс с кокетливой улыбкой всучила Чарли букет, обдавая девушку розовым ароматом. – Все в порядке, Чарли, мне этого хотелось. Мне нравится делать тебе подарки. А твой день рождения – мой любимый праздник. – Спасибо, милая, эти цветы прекрасны, – Чарли чмокнула девочку в веснушчатую щечку, но Тэсс этого оказалось мало, и она урвала еще и быстрый, но крепкий поцелуй в губы. Яркий, сладкий. – Нужно поставить букет в воду, – пробормотала Чарли, слегка смущенная. – Да, Чарли... Я хотела спросить у тебя кое-что, – Тэсс отстранилась, вновь припадая к стене и складывая на груди тонкие руки. – Спрашивай. – Точнее, попросить... – Тэсс, говори уже. Я сделаю что угодно, даже если это выходит за рамки закона, ты ведь знаешь. – Да, – Тэсс улыбнулась, но почему-то немного грустно. – Я хотела попросить насчёт Ричарда. Можно мне, когда он приедет, побыть в своей комнате? Я не хочу с ним общаться, я не знаю, почему так, Чарли, и мне очень жаль, но я... не готова видеть кого-то кроме тебя. Можно? Ты... не обидишься? – Господи, Тэсс, ну конечно можно! – воскликнула Чарли, поражённая тем, что девочка спрашивает у нее разрешения и боится обидеть. – Я объясню Ричарду, он все поймёт. Да и не думаю, что он надолго у нас задержится... Конечно, напоить чаем его придётся... – О, пусть сидит, сколько хочет. Пообщайся с другом, Чарли, не торопись ради меня. Это твой праздник все-таки... Я не хочу лишать тебя общения с близкими. – Спасибо, милая, правда. Но я и сама не настроена на общение. И, честно говоря, единственное, о чем я мечтаю, это о том, чтобы проваляться весь вечер в кровати с тобой и тортом. Тэсс рассмеялась, искренне и счастливо, и, подарив Чарли еще один поцелуй, ушла в спальню. Ричард приехал примерно через десять минут, когда Чарли уже успела поставить цветы в воду, чуть обрезав стебли и придав им ровное, устойчивое положение в вазе. Чарли услышала шум шин по гравиевой дорожке и, накинув тёплую кофту и кроксы, вышла на крыльцо встретить друга. Она не видела его три месяца. Не считая пары раз, когда они созванивались в скайпе. И в первое мгновение Ричард показался девушке почему-то очень высоким. «Но ведь он всегда был таким. Я просто привыкла за это время к маленькой Тэсс, которая каждый день рядом». – Чарли! – его взволнованный голос и хлопнувшая дверца машины. Ричард в куртке нараспашку торопился к Чарли с огромным букетом в одной руке и не менее огромным пакетом – в другой. – Ох, – Чарли поспешила ему помочь, неловко улыбаясь, пытаясь одновременно принять букет и обнять друга. Ричард поставил пакет на крыльцо и обнял ее обеими руками, крепко, почти отчаянно, и Чарли поняла, что если он не отпустит ее в ближайшие пару секунд, она разревётся прямо здесь и будет реветь весь вечер без остановки. От любви к нему и от обиды, и от усталости, и просто так. На улице было ужасно, нестерпимо холодно, и они стояли молча, под порывами пронизывающего северного ветра с запахом морской соли. И в мозгу почему-то стучало: «Я не могу, не могу, я так не могу, не могу». Они прошли в дом, и Чарли дрожала, с трудом удерживая огромный букет. Она сама не была уверена, дрожит ли от холода или от слишком острых эмоций. Ричард долго, растерянно-смущенно мялся на пороге, разматывал шарф и заглядывал вглубь коридора, и Чарли сказала: – Тэсс у себя в комнате. Она не очень хорошо себя чувствует и, скорее всего, не выйдет. Извини. – Как жаль… Я привез ей лимонный пирог, – Ричард, казалось, искренне огорчился, и его бледное лицо словно еще больше осунулось. – Ничего, она потом его поест. Давай, раздевайся, проходи, – Чарли забрала у парня куртку. – Уверена? Я могу уехать. Правда. – Уверена, давай. Ричард не говорил, что поздравляет Чарли с Днем Рождения, не зачитывал длинный список пожеланий. Им обоим никогда этого не было нужно, а сегодня – тем более. Из спальни, где сидела Тэсс, не доносилось ни звука. Чарли проводила Ричарда в гостиную, где летом, четырнадцатого августа, они вместе с семьей Эвансов собирались за одним столом. Сейчас на этом столе стоял розовый букет, подаренный Тэсс. Одинокий, но прекрасный. Чарли включила чайник и занялась вторым букетом, от Ричарда, подбирая для него вазу и наполняя ее водой. Ричард в это время вытащил из пакета коробку с лимонным пирогом и другие сладости. В пакете еще что-то осталось, и он произнес тихо: – Я… понятия не имел, что тебе подарить. В итоге решил взять кое-какую одежду. Знаю, что по магазинам ты сейчас не ездишь, поэтому вот. Посмотришь потом, надеюсь, что-нибудь тебе подойдет. – Спасибо, – Чарли улыбнулась. – Уверена, что мне все подойдет. Ты всегда умел подобрать для меня идеальные шмотки. Они сели пить чай, разрезали пирог. – Тэсс точно к нам не выйдет? – спросил Ричард. – Я… я правда так соскучился по ней. Это неожиданно искреннее признание тронуло Чарли, и она поняла, что друг приехал сюда не только ради нее и ради дня рождения. Он правда любил Тэсс и правда хотел увидеть ее тоже. – Прости, Ричи, не сегодня, – Чарли качнула головой, сглатывая ком в горле. Вся кухня пропахла лимоном и розами. – Тэсс все еще тяжело общаться… с людьми, которых она знала раньше. Ей тяжело выносить сочувственные взгляды и все такое. Она пока не готова. – Да, я понимаю, – парень вздохнул, отковырнул маленький кусочек пирога. – Честно говоря, даже не знаю, смог бы я вести себя так, как будто ничего не случилось. Наверняка что-нибудь ляпнул бы и расстроил ее еще больше… «Вряд ли Тэсс можно расстроить еще больше», – подумала Чарли, и они аккуратно сменили тему. Ричард рассказал о том, как идут продажи нового альбома, и они поговорили о предстоящем туре. – Еще три месяца, Чарли, прости, но большего я для тебя выбить не смог, – произнес он, морщась от сожаления. – Если через три месяца ты не вернешься к работе, с нас взыщут огромные штрафы, и… – Знаю, – Чарли кивнула. – Я вернусь, не беспокойся. Ричарду удалось добиться для нее полугодового отпуска по состоянию здоровья, и среди поклонников уже поползли разные слухи, самыми распространенными из которых были слухи о том, что Чарли лечится в клинике для наркозависимых, а также о том, что у нее обнаружили рак. Причем, одновременно. – Уверена, что сможешь? Я мог бы попытаться придумать что-то еще… – Не нужно, дорогой. Ты и так все время прикрываешь мою задницу. Я смогу приступить к работе, обещаю. Насчет нового альбома пока ничего сказать не могу, но тур и все запланированные концерты отыграю. – Что… совсем ничего не пишется, да? – Ричард поднял на нее сочувственный взгляд. – Совсем, – Чарли качнула головой. Маленькая десертная вилка звякнула о тарелку. – В голове абсолютная пустота с того момента, как… это случилось. Иногда играю Тэсс свои старые песни. И это все, на что я теперь способна. – Ну, это не удивительно. Тебе нужно время, – Ричард коснулся ее ладони, погладил запястье в том месте, где была выбита татуировка с пуантами. Чарли закрыла глаза, чувствуя, как дрожат ее веки. – Моя хорошая… Это нормально, что сейчас ничего не хочется. Отдыхай столько, сколько потребуется. Если будет нужно, то я надену парик, наклею ресницы, притворюсь тобой и сам поеду в это турне. Чарли улыбнулась, живо вообразив эту картину, а потом не выдержала и прыснула, рассмеялась в голос, крепче сжимая теплую ладонь Ричарда, и они хохотали вместе, а потом, встретившись взглядами, оба расплакались. Ричард пододвинул к девушке свой стул и снова крепко обнял ее, а она, содрогаясь всем телом, поливала слезами его черную толстовку и больше всего на свете боялась, что Тэсс все-таки выйдет из комнаты и увидит это. Потому что при Тэсс Чарли никогда не плакала. Ричард успокаивал ее, плетя несусветную чушь, которая почему-то, как ни странно, действовала. Возможно, дело было просто в звуке его голоса. А потом они оба замолчали и тихо сидели, обнявшись, пока Чарли шмыгала носом и икала, а Ричард гладил ее по отросшим почти до плеч волосам. Горький вкус лимонной цедры саднил в горле. – Чарли… прости меня, – сказал Ричард, теряясь пальцами в ее волосах. – За что? – За то, что… Это отчасти и моя вина. Я много думал обо всем этом и… – Нет, не говори так. – Но это правда. И ты знаешь. Не нужно было мне вмешиваться во все это… в ваши отношения. Пусть бы все шло, как идет. Возможно, если бы не я… вы бы в тот вечер не поссорились. – Не надо. Пожалуйста, Ричи. Из всех нас хотя бы ты один не должен страдать и винить себя. Пожалуйста, только не ты. – И все равно… Прости меня. За то, что давил на тебя. Я вел себя… токсично. Правда. – Прощаю, – Чарли вздохнула, и это слово, такое простое, всего одно слово вдруг сняло тяжелую бетонную плиту с ее усталой спины. – Ты знаешь, я ведь все равно всегда буду любить тебя. Мой токсичный пирожок. Ричард усмехнулся: – Пожалуй, поменяю себе ник во всех соц. сетях. Отныне я Токсичный пирожок и никак иначе. Они еще немного посидели, обнявшись и слегка посмеиваясь, глупо соревнуясь, кто громче шмыгнет носом, а потом Ричард мягко отстранился и сказал: – Ну, мне пора, наверное. Не хочу отнимать тебя у Тэсс надолго. Ты ей нужна. – Да. Извини, что не могу побыть с тобой подольше. – Ничего, я как-нибудь еще заеду. Берегите себя, обе. – Да. И Чарли отпустила Ричарда, отпустила его домой, в их старую квартиру, а вместе с ним отпустила и половину своей боли, которая с криком чайки, судорожно взмахнув крыльями, растворилась в сыром ноябрьском воздухе, исчезая навсегда.

3

Первое, что я ощутила – это запах лета, только что скошенной травы, недавно прошедшего дождя. Ароматы, которые меньше всего ожидаешь почувствовать, переступая порог комнаты. Туфель и щиколоток коснулось что-то мягкое и прохладное, и я опустила голову, невольно, не от страха, а скорее от неожиданности, хватаясь ладонью за плечо Джоан. Короткий вдох, и я поняла, что опасаться нечего, а под моими ногами всего лишь трава. Слегка влажная, щекотная, приятная до мурашек. Джоан улыбнулась мне так, как улыбается человек, который открыл все карты и не оставил себе ничего, заранее знающий, что партия проиграна, но испытывающий от этого лишь облегчение. Дверь за нашими спинами закрылась. Повернулась ручка с тугим щелчком. – Но это не комната! – воскликнула я, изумленно оглядываясь. – Технически – комната, – спокойно возразила Джоан. – Все, что ты видишь сейчас – лишь иллюзия. А не портал в другой мир или что-то подобное. Мы с Джоан стояли на вершине холма, поросшего высокой травой и мелкими желтыми цветами. Внизу виднелся забор, низкий деревянный заборчик, выкрашенный белой краской. Возле него стояли такая же белая лавочка и дерево, с холма как будто бы не очень высокое, но ветвистое, с нежно-зелеными молодыми листиками. За забором начинались и тянулись, насколько хватало глаз, поля, засеянные какими-то злаковыми культурами, еще не созревшими, зелеными и длинными стеблями, в изгибах которых гулял прохладный ветер раннего утра. – Что это… за место? – спросила я. – Пойдем, спустимся вниз, – Джоан коснулась моей ладони. Наши пальцы переплелись, и она потянула меня за собой. Я пошла. Я вспомнила одну из наших первых встреч на холме, когда Джоан притворилась пожилой женщиной с красным шарфом. И как мы стояли, глядя на закат, а я заплакала, потому что эта женщина внезапно заглянула мне в самую душу и показала, показала мне самой, что там лишь боль, подавленная боль и сожаления. Я вспомнила вкус крови на своих губах и пару красных капель на пальцах, таких же красных, как ее шарф, и снова как будто ощутила ее прикосновение, мимолетное, почти нереальное, которым Джоан вылечила мою маленькую рану. И осознание, что не все раны лечатся так просто. Красная бабочка. Скарлетт. Джоан улыбалась мне, и я ощущала ее тихую боль, боль всей ее прожитой жизни, которая оставалась здесь, была заперта в этой комнате, в этом маленьком невесомом мире, куда она не пускала никого, кроме меня. Зацелованная росой трава обнимала мои ноги, я слышала стрекот цикад и шум ветра. Мы спустились с холма, дойдя до лавочки и забора, и Джоан провела по нему кончиками пальцев, как по крышке рояля. – Присядь, если хочешь. Здесь очень хорошо, очень спокойно сидеть. – Джоан… где мы? – я осторожно повторила свой вопрос. – На ферме. Где я выросла, – ответила Джоан, опускаясь на лавочку с видом на пшеничное поле, и я села рядом с ней. – До восемнадцати лет, до того, как я вышла замуж, я жила здесь. Счастливое беззаботное время. Когда мне еще казалось, что я могу быть кем угодно. На этой лавочке я всегда любила предаваться мечтам о том, чего смогу достичь в этой жизни, какие великие открытия и свершения меня ждут. Вся моя наивность… все, что было во мне нетронутого, чистого, все осталось здесь. – Ты… скучаешь по себе из прошлого? – тихо спросила я. – Отчасти. Есть такие мгновения, мгновения не жизни, не окружения, а мгновения нас самих, которые больше не вернуть. Мы помолчали немного. Я слушала, как шумят колоски пшеницы. Джоан с улыбкой произнесла: – Когда-то я делала из них косы. Самые настоящие косы и вплетала их в свои волосы. Мне очень нравился их цвет. Мне всегда хотелось иметь светлые волосы. Я каждый раз получала за это нагоняй от матери, но продолжала сооружать себе нелепые прически и сидеть на этой самой лавочке, обложившись толстыми книгами по географии и механике, книгами, где я искала ответы на вопросы об устройстве мира, который для меня не простирался дальше этого поля. Я часто размышляла, сколько таких пшеничных полей способен вместить наш мир. Я вспомнила себя. Вспомнила себя тринадцатилетнюю, отпросившуюся у матери на короткую прогулку в сад, сидящую в тени беседки и мечтающую. О том, как я поправлюсь, как изобретут чудесное лекарство от моей болезни, и я стану здоровой и буду путешествовать по всему миру, как Мэри Кингсли, и, возможно, даже повстречаю настоящего аллигатора, но совсем не испугаюсь. О том, как у меня появится подруга, хорошая близкая подруга со светлыми волосами и зелеными глазами, и мы будем сидеть вот так на скамейке вместе и говорить обо всем на свете, часами, долгими часами напролет. О том, как мне больше не будет больно и страшно, о том, что однажды я смогу войти в лесной ручей с искрящейся на солнце ледяной водой, а потом не умру от заражения крови. Та Скарлетт. Она еще жила внутри меня. И впервые за сто лет я вдруг расслышала ее тихий, тонкий голос. Уже не мой. Или все же мой, всегда мой? Неизменно. – Я понимаю, – прошептала я, касаясь ладони Джоан, лежащей на прохладной глянцевой поверхности лавочки. – Ты боялась, что я не пойму, но я понимаю. Есть вещи, которые нельзя вернуть. Нельзя воплотить. Мы не можем вернуть самих себя. Тех, какими мы были до того, как впервые… разбились. Вкус крови на губах. Терпкая горечь. Джоан чуть сжала мои пальцы, продолжая всматриваться в незыблемую безмятежность поля за белым забором. Незрелых колосков, ласкаемых солнцем и ветром. Они еще не успели вырасти. Они еще не были скошены. Полные жизни стебли, налитые горьковатым соком, терпким, как кровь. – Когда ты сказала… когда ты в прошлый раз сказала мне, что жалеешь о том, что мы не встретились сто лет назад, сразу после смерти… – произнесла Джоан. – А я сказала, что жалею о тех бесполезных девяти годах на Земле…. Я снова погрузилась в это. Ты понимаешь? – Да. – Все эти годы. Во всех этих мирах, во всех мирах, что я создавала, материализуя иллюзии, я искала себя. Ту Джоан, которая сидела на этой лавочке с вплетенными в волосы колосками пшеницы. Но не нашла. Я так ее и не нашла. Я надела на себя столько лиц, что та маленькая Джоан просто заблудилась среди них, растворилась в чужих образах. И я всякий раз сбегала сюда, приходила к этому месту в надежде на встречу с ней. Но всякий раз сидела на лавочке одна. А сейчас… – она вдруг умолкла, повернула голову и посмотрела на меня. – Хоть прежней Джоан здесь больше нет… Я все равно уже не чувствую себя такой одинокой. Скарлетт. Я рада, что ты сейчас со мной. Я почувствовала, как смущаюсь, а сердце дергается вверх испуганной бабочкой. И я спросила: – А как давно ты в последний раз вплетала себе в волосы колоски? Ты делала это хоть раз с тех пор, как… попала сюда? – Нет. Я… если честно… я даже не думала об этом, – Джоан озадаченно улыбнулась. – Тогда… почему бы нам не сделать это прямо сейчас? – я поднялась с лавочки, потянув Джоан за собой, и она расхохоталась, попыталась выразить протест: – Но они же зеленые! У нас не получится! Должны быть спелые колоски! А иначе у нас будут зеленые волосы! – Да! Ну и плевать! – я рассмеялась, задирая юбку и намереваясь перелезть через забор. Ну и плевать! Плевать, сколько лет назад мы умерли. Плевать, что нам уже не тринадцать и никогда не будет. Плевать, что у нас зеленые «волосы». Главное, что мы обе больше не одни на своих лавочках. Джоан, хохоча, полезла через забор следом за мной, заодно помогая мне в очередной раз справиться с проклятущими юбками. Вдвоем мы побежали через поле, наперегонки, хватая длинные колосья ладонями, касаясь прошлого, воскрешая исчезнувшее. Воскрешая себя. В этом ветре, в этих стеблях, друг в друге. Устав от бега, мы замерли, почти одновременно. Наши волосы растрепались. Мы были там, где заканчивается время. И мы набрали много-много колосков, с трудом вырывая их из земли, а потом с этими стопками вернулись на лавочку и по очереди распустили друг другу волосы. – Ты первая? – спросила я с улыбкой. – Покажешь мне, как это делается? – Постараюсь, если сама вспомню, – Джоан хихикнула, почти по-детски, беззаботно легко. – Сейчас самое главное – не выдернуть тебе волосы. – Ничего, я всегда мечтала подстричься под каре. – А тебе бы пошло! Хоть мне и очень нравятся твои волосы… – Правда? – я замерла, чувствуя, как ее пальцы разделяют мои волосы на пряди. Ловко и вместе с тем аккуратно, безболезненно. Затем Джоан вплела в мои волосы несколько колосков, показывая, как их закрепить. Не сложнее, чем сплести венок, и я довольно быстро усвоила принцип. А мои волосы довольно быстро стали наполовину зелеными. И я проделала то же самое с прической Джоан. Пришлось немного помучиться, особенно вначале, потому что ее каштановые волосы были более плотными и густыми, чем мои – они так и норовили выскользнуть из пальцев, и Джоан помогала мне, заплетая одну половину головы самостоятельно. В итоге ее половина получилась чуть выше моей, и мы хохотали над тем, что волосы Джоан теперь были не только зелеными, но и кривыми. Ладони пахли травой и тоже окрасились зеленым, и, мы, почувствовав усталость, устроились на лавочке поудобнее. Я села, откинувшись на спинку, а Джоан прилегла, положив голову мне на колени. Засунув в рот длинный пшеничный стебелек, она задумчиво его посасывала и щурилась одним глазом от солнца. И улыбалась мне. – Спасибо тебе, Скарлетт. Еще никогда мне не было так весело в этом месте, – произнесла она, поймав мой взгляд. – Оно словно… обрело для меня новый смысл. Оно стало… нашим общим местом. Спасибо. Что разделила со мной этот момент. – И тебе спасибо. Что впустила меня. Открыла для меня эту дверь. Она улыбалась мне, и я думала о том, что за этой дверью увидела гораздо больше, нашла гораздо больше, чем могла себе представить. Я думала о том, что, возможно, уже никогда не смогу закрыть эту дверь и уйти.