.if you just stop breathing

Джерард часами бродил по городу в одиночестве. Обычно он уходил вечером, когда с работы возвращались Дональд и Донна, а приходил уже ночью, когда они спали. Родителям это не нравилось, но художнику не нравилось находиться с ними в одном доме. С наступлением апреля Донна только и делала, что причитала, горько вздыхала и вытирала глаза платком, думая, что никто не замечает. Дональд скорбно смотрел на сына. Так, будто уже прикидывал, какие цветы будет носить на его могилу. Джерард чувствовал себя заранее умершим. Он не мог выносить поведение родителей, те не могли понять, что это более чем неприятно, так что избегание казалось Уэю единственным возможным способом. Для Джерарда наступили довольно апатичные времена. В жизнь его приводили только Фрэнк и рисование. Айеро не стало, а после аварии руки художника, казалось, были способны писать лишь жуткие кровавые картины. Майки снова был в Нью-Йорке, хотя и звонил брату ежедневно. Джи ценил это, правда. Но ни один человек в мире не мог привести его в порядок, кроме Фрэнка. Однажды ближе к вечеру разразился сильный шторм. Уэи-старшие забежали в дом, Донна охала и стряхивала капли дождя с пальто, говорила мужу, чтобы он не топтался грязными ботинками в коридоре. Джерард сидел в своей комнате, пытаясь рисовать. Мрачная погода нравилась ему, но вот прогулка, уже ставшая традицией, накрылась, и это его разочаровало. Он напряженно ожидал, когда мама придет к нему в поисках разговора. — Джерард Артур Уэй! Открой дверь немедленно. Мы с отцом не видели тебя вот уже несколько дней, ты должен выйти к нам, раз сегодня сбежать не получилось. Художник вздохнул так, чтобы в коридоре это было слышно и неспешно поднялся, отсрочивая встречу с родителями, как мог. Донна смерила его недовольным взглядом. Она отметила, что сын выглядит еще более бледным и безжизненным, чем обычно. Джерард поплелся за ней в гостиную. На журнальном столике уже ждали три чашки чая. Это были именно крохотные педантично одинаковые чашки, по какой-то причине в их семье не уважали разномастные большие кружки, которые, к слову, ощущаются гораздо комфортнее. Вот у Айеро нашлось бы больше десятка кружек, разных по объему, и ни одна из не сочеталась с какой-либо другой. Джи любил пить чай с Фрэнком и Линдой, с ними приятно болталось ни о чем, и как будто становилось спокойнее на душе. В кружки, которые и так были чуть ли не бездонные, постоянно подливался чай, а время останавливалось. Уэй вспоминал, что пора бы прощаться, только взглянув в непроглядную темень за окном. — Твой день рождения через полтора дня, Джерард. Вау, мам, а то я и забыл, что мой последний день рождения так скоро. Не дождавшись ответной реплики, Донна продолжила. — Раз уж ты не соизволил выделить время на то, чтобы организовать праздник, — у тебя самой-то язык не запинается называть это праздником? — я взяла на себя ответственность пригласить всех родственников к нам. — Чего? — Джи опешил. — Что значит всех? У Уэев, конечно, не было традиции заводить по десять детей, но как минимум два-три сиблинга в каждом поколении были. Джерард помнит единственный случай, когда собралась вся родня. На похоронах Хелены. И тогда он испугался такого скопления людей. Они ведь на его дне рождения будут сидеть ровно с таким же выражением лица, с которым позже будут смотреть на его гроб. — То и значит, сын — Дональд вступил в разговор, предварительно отхлебнув чай, от которого за километр несло мятой. — Твои родственники хотят увидеть тебя. Читай: попрощаться. Как жаль, что мнение Джерарда в этом случае не учитывалось. Девятого апреля их дом наполнится людьми с самого утра, они будут вытирать платком глаза, даже не скрывая, сетовать на судьбу и, вероятно, обсуждать, какие наряды наденут на отпевание. Джерард вздохнул. Родители сообщают это как факт, тут уж не поспоришь, да и смысл? Они правы, в некотором роде. Люди действительно хотят провести день с Джи. Уже позже, вновь скрывшись в своей комнате, Уэй обессиленно упал на кровать. Двигаться не хотелось. Ничего не хотелось. Только заснуть и желательно сразу на неделю. И проснуться другим человеком в другом мире. Там, где нет уродских цифр на запястье. Пусть и без какой-либо уверенности в завтрашнем дне, живя с потаенным страхом о том, что через несколько минут у тебя вполне себе может оторваться тромб в ноге или что-то еще, но зато без мучительного ожидания. Неопределенность заставляет мозг вскипать, выдумывать тысячи различных сценариев и альтернатив. Ты не в состоянии уснуть, потому что даже во сне подсознание продолжает подкидывать варианты развития событий. Никакого отдыха ни днем, ни ночью. Живи с этим. Позволяй собственным мыслям ежесекундно насиловать тебя. Утро восьмого апреля началось с метаний Донны по всему дому. Она запланировала устроить генеральную уборку, сделать некоторые заготовки и еще раз обзвонить всех родственников, чтобы точно удостовериться в их приходе. Не справляясь с тысячью дел, она подключила сына и мужа. Джерард протирал пыль, поливал цветы, пылесосил ковры, ходил в магазин, по непонятной причине собирал все разбросанные листы в своей комнате в одну стопку. Действительно странно, неужели гости будут ошиваться у него? В какой-то момент Джи просто отключил мозг. Запоминал очередное задание, полученное от матери, выполнял его, шел за следующим. На автомате. Он вроде и отсутствовал, но необходимое делал. Ближе к вечеру в семье Уэй наконец воцарилось спокойствие. Донна умиротворенно посапывала перед телевизором, положив голову на плечо Дональда. Джерард всей душой ненавидел подготовки к празднику. Их дом был вылизан до такой степени, что казалось, в нем и не живет никто. Терялась душа хозяев, потому что личные вещи миссис Уэй заставляла убирать туда, где не видно на первый взгляд. Джи не понимал этого как в детстве, так и сейчас. Джерард решил сходить в гости к Линде. Он давно не был у нее, звал на день рождения, но у женщины стояла смена на этот день. Тихо прикрыв за собой входную дверь, Уэй закутался в куртку. Промозглый апрельский ветер продувал до костей. Он впервые за день прикурил сигарету, прикрывая ладонью крошечный огонек. Небо быстро темнело. Пока еще не явный месяц ласково предупреждал о приближающейся ночи. Джерард улыбнулся. Была некая безмятежность в наблюдении за оживающей природой, он потому и любил весну. Как и в любой другой день, Линда была рада видеть его. Она тут же захлопотала на кухне, ставя чайник кипятиться и доставая песочное печенье в вазочке. Уже через несколько минут перед Джерардом стояла громадная кружка с эмблемой Супермена. Обжигающий пар ударил в его нос стойким запахом цитруса. Уэй невольно улыбнулся. На кухне Айеро было больше по-домашнему, чем в его собственном доме. Наверное, у некоторых лучше получается создавать уютную атмосферу, чем у других людей. В этом смысле, Миссис Уэй была настроена на создание внешнего комфорта, чтобы он бросался в глаза приходящим с первой же секунды. У Линды не было идеальной чистоты, Джерард видел налет пыли на подоконнике, но в этом чувствовалась некая искренность. Оба Айеро не боялись показать себя несовершенными, совершающими ошибки простыми людьми. Это заставляло им симпатизировать и проникаться их философией. После смерти Фрэнка Линда ни разу не спрашивала у Джи, скучает ли он. Невооруженным глазом был виден ответ. Они старались разговаривать на отвлеченные темы, чтобы не травить душу друг друга. Временами с этой женщиной Джерард чувствовал большую родственную связь, чем с Донной. Он задумывался, каким бы вырос в семье Айеро. Хотя тогда, очевидно, он влюбился в своего брата. Или, может, в этом случае Фрэнка бы не было. Или Фрэнк родился бы в семье Уэев. Он бы, скорее всего, не стал таким, каким был. Как многое могло пойти по другому пути. Джерард удивлялся сплетением судеб в картине жизни. Он никогда не пытался изображать на холсте то, как видит мир, но, если бы однажды эта идея пришла ему в голову, его наверняка привлекла бы ассоциация с древнегреческими мойрами. — А это довольно интересная идея для картины, дорогой, — Линда оценила его концепцию. — Я бы с удовольствием взглянула на нее. Джерард улыбнулся на ее одобрение и на несколько минут слегка выпал из реальности, как это часто с ним происходило, когда внезапно в голову фрагментами начинали прилетать видения потенциальной картины. Женщина положила ладонь на его руку, слегка сжав пальцы и тем самым вернув в разговор. — Я должна передать тебе кое-что. Она встала из-за стола и кивнула, чтобы Уэй следовал за ней. Вдвоем они подошли к чуть приоткрытой двери в комнату Фрэнк. Джерард тяжело сглотнул. Он не был в ней ни разу со дня смерти Айеро. Внутри все было таким же, каким Джи помнил. Линда не стала переставлять вещи, лишь поддерживала чистоту. Гитара на стойке в углу, фотоаппарат висит на спинке кресла, на кровати брошенная хозяином много дней назад книга. Казалось, все еще пахло парфюмом Фрэнка. У Джерарда нервно дернулось крыло носа. Он глубоко вздохнул в попытке успокоить начавшийся тремор рук. Линда медленно достала черный конверт из ящика стола и протянула в руки Джи. Он глупо повертел его, узнавая готический почерк, которым было написано его имя. Вспомнилось полученное в конце октября письмо с приглашением на день рождения. Оно было в таком же конверте. Только белого цвета. — Он давно еще взял обещание отдать перед твоим днем рождения… В случае если сам не сможет. Грустные глаза женщины смотрели сквозь парня. — Спасибо, — Джерард прочистил внезапно охрипшее горло. — Вы не против, если я прочитаю один? — Нет, конечно, милый, оно только для тебя. Художник тихо поблагодарил вновь и развернулся к выходу, в последний раз окинув комнату взглядом. Он знал, где должен прочитать письмо. Там, куда его тянуло все это время. В месте, которое он избегал, потому что слишком много ассоциаций было связано с ним. На двери на крышу висел хлипкий замок, его не составило труда сбить небольшим складным ножом. Первое правило Джерси: шатаешься вечерами по улицам — будь добр иметь при себе что-то, что может припугнуть сомнительных личностей. Полная луна высвечивала бетонную площадку, холодный ветер трепал волосы, а Джерард впервые был здесь без Фрэнка. Художник сполз спиной по выступу парапета, бережно положил конверт рядом и прикурил. Ком в горле мешал вздохнуть. Никотин успокаивал скорее как эффект плацебо. Дрожащими пальцами вскрыл черную плотную бумагу, с закрытыми глазами достал лист. Вдох-выдох. Привет, Джи Если ты это читаешь, значит, лично я не успел сказать. А хочется успеть. Очень. Хочется смотреть в твои глаза как можно дольше. Я уже смирился, но покидать тебя — вот, что самое трудное. Мне жаль, что ты не видишь меня сейчас, потому что я обладаю привилегией видеть тебя. Сегодня мне двадцать один, и ты уже знаешь, что это значит. Ты мило посапываешь в моей кровати, и, Бог свидетель, я хочу наблюдать за тобой плюс-минус вечность. Я сначала думал прислать это письмо с отсроченной отправкой в электронном виде, мы все-таки живем в мире технологического прогресса, но, знаешь, я нахожу печатание на клавиатуре достаточно бездушным. В отличие от него, ручкой по бумаге можно выразить больше чувств. Хотя, наверное, мой почерк сейчас кривоват, освещения не хватает — я пишу под тусклой лампой, чтобы тебе не мешать спать. Ну да неважно, должно получиться разборчиво. Мыслей в голове так много. Я не успел поговорить с тобой на все темы, на которые хотел. Я столько всего не успел, типа там посетить бóльшую часть стран мира, прыгнуть с парашюта, увидеть падающую звезду. Зато я точно знаю, что у меня хватило времени познакомиться с тобой, и это совершенно точно компенсирует мою досаду. Прозвучит (не)много эгоистично, но в некоторой степени я рад, что умер первым, потому что не видел твою смерть. Это сломало бы меня. Я люблю тебя, Джи. Давно и безумно. Надеюсь, я смог сказать тебе это в лицо. Все время, проведенное с тобой, бесценно для меня. Если бы мне дали выбрать между короткой жизнью с твоим присутствием и длинной, но без тебя, я бы без раздумий остановился на первом варианте. Изначально планировалось не такое слащавое письмо, хах, но сдержаться трудно. Обычно я не сожалею о своих поступках, но вот что я бы точно исправил, не будь слишком поздно: я бы признался тебе. И неважно, поцеловал бы ты меня в ответ или ударил, главное — я бы сделал это. Так странно, что только в последний момент понимаешь, что тянуть-то нельзя было. Надеюсь, мы встретимся с тобой после, Джи. Художник не знал, сколько времени он провел, сжимая лист, вчитываясь в строки, неровные слова в которых скакали то вверх, то вниз. Он водил пальцами по бумаге, думал, как пальцы Фрэнка проходились по тем же местам. Было неожиданно спокойно. Как будто Айеро поставил точку его внутреннему смятению. Смутное знание формировалось в голове Уэя. Он устало откинулся на парапет так, чтобы взгляд выхватывал только безгранично темное небо. Где-то внизу редкие в поздний час машины шуршали шинами, они единственные искусственно нарушали тишину. Судьба несправедлива, но какой смысл на нее жаловаться? Все так, как должно быть, по крайней мере, Джерард верил в это. В определенном смысле приверженность такой точке зрения избавляет от собственной ответственности. Раз уж все предрешено, значит, моей вины нет ни в чем, так? Абстрактные высшие силы придумали сценарий, где каждый из нас кукла на веревочках, неспособная самостоятельно двинуть мизинцем. Судьба несправедлива, и пошла она к черту. Джерард резко встал. Расплывчатое знание приобрело форму и стало планом. Парень тревожно сглотнул, но после улыбнулся нервно, но уверенно. Он выдохнул, давая себе еще полминуты на принятие окончательного решения. Так должно быть, это правильно. Он, наверное, уже давно думал об этом где-то на периферии сознания, но из-за страха не позволял себе концентрироваться на этих мыслях. Пусть даже это выглядит как глупая попытка насолить гипотетически существующим высшим силам. Видимо, духом бунтарства Джерард напитался от Фрэнка. Уэй бережно вложил письмо обратно в конверт и достал зажигалку. Строки Фрэнка были посвящены только ему, и он не хотел делить их с кем бы то ни было. Пламя оставило после себя лишь горстку пепла, и ту быстро разнесло ветром. Кивнул сам себе, достал телефон из кармана. Звонить он точно никому не хотел, но хоть что-то сделать было необходимо. Писать родителям не вариант, они тут же начнут беспокоиться и трезвонить. Джерард открыл контакт Майки. Немного подумав, набрал лаконичное «люблю тебя, братишка, обними за меня маму с папой». Он отключил телефон, едва удостоверившись, что сообщение отправлено. я скучаю по тебе, Фрэнки, скучаю-скучаю-скучаю, по твоим фантомным ответным поцелуям, которых никогда не было, потому что мы оба были слишком трусливы. если ты перестал дышать, то я тоже заставлю свое сердце прекратить биться. Джерард взглянул на часы на своей руке. До начала нового дня оставалось около двух минут, сейчас или никогда. Вытянуться во весь рост на краю пятнадцатиэтажного здания было страшно. Порывы ветра с силой трепали одежду, будто пытаясь сделать всю работу за Уэя. Парень на пробу занес ногу над пустотой, ощутил, как шкалит пульс, но отступить он уже не мог. Он наклонил корпус вперед, теряя равновесие, на автомате размахивая руками, чтобы зацепиться за что-нибудь. В воздухе развернулся лицом к небу, предпочитая его асфальту. В последние доли секунды ушей Джерарда достиг первый удар старинных городских башенных часов, который возвещал о наступлении девятого апреля. Осознание пронзило мозг двадцатичетырехлетнего художника. Он так и не перевел свои часы.