манифестация человечества

— ты же понимаешь, что если собираешься там всех порешить, сначала лучше выспаться, да? к тому же я в любом случае не хочу возвращаться в город и не сбегу. — неужели госпожа мун оказалась для вас недостаточно поддерживающей компанией? — даже чересчур… наверное. я и забыли, почему мутили с ней раньше. прости, что все так обернулось, филип. слова раскаяния вызывают на поражённом лице только немой вежливый вопрос. император так и не ложится на кровать, предпочитая пассажирское, и по совместительству единственное свободное место. вместе с тем, как он расчёсывает волосы, а после протирает приборную панель, изучая надписи, хейз чувствуют новый прилив некоторого приятного ощущения уюта. дома. — может, расскажешь что-нибудь, чтобы я не уснули за рулём? что угодно сойдёт. — ты и так много знаешь о моем прошлом, человек. вместо того, чтобы продолжать односторонне укреплять нашу связь, я и сам хотел бы узнать больше о тебе. хм. новый образ доброго виттебейна не напрягал, но и не ощущался искренним пока. филип просто пробовал на вкус новый подход: он вообще чертовски хорош в том, чтобы приспосабливаться. наверное, следствие четырёхсотлетнего заточения в другом мире. хейз барабанят по рулю, откидываясь чуть удобнее, и взлохмачивают обесцвеченные волосы. — так… что ты хочешь знать? — каким образом вы стали заниматься криминалом? — для этого придётся начать издалека… ну, знаешь, с начала. они замолкают на секунду. открывают глаза. шипящий телевизор с перебоями транслирует новости, а на диване собралась вся их семья. отец, мать, сами хейз, ещё называющие себя хорошим сыном. им где-то семь, но навык по скручиванию сигареток и открытию пива ключами отточен на максимум. отцу нравится, когда они ведут себя как настоящий мужик, вписываясь за их семью на улицах, отгоняя поганых наркоманов от лестничной площадки с квартирой. хотя сильвер совсем ещё маленькие, но уже замечательно клянчат милостыню и вообще слоняются по теням практически незаметно. их мир прост как два пальца.

вор — хороший. полицейский — плохой.

форма, громкие окрики, технологии, всё это заставляло их думать о системе скорее как о тюрьме. а вот прогретые улицы лос-анджелеса с друзьями, фальшивыми пушками и ручными трёхногими собаками освещали маленькую жизнь похлеще вина и водки на причащении в церкви. маме вот там нравится, а хейз нравится только платок на голове и платье: они красуются перед отражением в полу вместо того, чтобы слушать, что там вещают о высшей цели серьёзные дяди. мир сильверстоун добр к ним без особенных причин: может потому что они сами видят жизнь на помойках исключительно в свете закатного солнца, а может потому, что воспоминания раннего детства являются единственными засматриваемыми до дыр в подсознании, а соответственно и корректируются. ничего кроме мамы, папы, друзей, воровства так сильно не греет.

почему?

о, они не понимают, почему всё должно заканчиваться. в один вечер семья просто не поднимается с дивана, все измазанные в белом порошке, который попросили натолочь в ступке. и это единственный раз в жизни малыша, когда ещё он просит больших дядь помочь. как же зря. житьё в детдоме скорее напоминало всё, что хейз презирали и ненавидели: ограничения. встань, умойся, умри, воскресни. ради забавы они реально притворяются мёртвыми пару раз, за что получают и от детей, и от воспитателей, но болящие бока ни капли не мешают и дальше презирать это место. они плюют на нормы. нельзя носить длинные волосы? тогда побреюсь налысо. не дают одежду от спонсоров? смотрите, как я сопру платье у той девчонки, которую все обожают.

я — хейзел сильверстоун.

манифестация человечества.

таким бы было их супергеройское имя, хех. мелкие воры ещё не знают, что конец страданиям положит не новая порция тумаков и даже не изгнание на привычные городские улицы. оказывается, у папы была сестра, а у сестры папы был муж, который очень, очень не хотел их забирать оттуда долгое время. и когда всё-таки районный суд постановил, что иначе поступить нельзя — их тащат куда-то очень далеко от мест, где юные сильвер успели побегать. теперь вокруг почему-то нет соседних квартир, дом один, многоэтажный, и никого, кроме слуг и странных дядь с камерами там не появляется. хейзел спёрли у этих пафосных идиотов пару сотен баксов одной бумажкой, а потом пытались подкупить садовника, чтобы он разбил окно и выпустил их погулять. стекло, кстати, оказалось противоударное, а новые родители не очень терпеливыми. привычного битья даже недоставало, когда они под надзором камеры учили очередную тупую книгу про складывание цифр наизусть. в глазах двоилось, противный привкус во рту не отпускал. потом мама извинялась, а отец рассказывал более интересные и полезные вещи про механизмы. но в целом, хейзел не нравилось. они не могли найти себе места, в основном потому что других детей в округе не наблюдалось, а если и находились, то только туристы, которые больше просили сфоткаться, или подсказать дорогу. а ещё сильвер, конечно, ходили в школу, место для тех же теоретических знакомств и безумств. но перемен в пять минут и урока, где нужно пялится прямо в лоб учителю, для веселья не очень хватало. от скуки они подожгли мужской туалет с помощью бумаги и спирта, а потом и женский, решив, что в целом материала еще достаточно. родители не то чтобы были удивлены. сильвер даже пытались рассказать им больше про свои успехи, но в ответ в основном звучало нейтральное: «да, это известно», или: «давай лучше проведем время вместе» но в чём суть времени вместе, если их ничто не объединяло? эти люди не были им родителями, они просто… пытались притворяться, что все крепко-накрепко слажено, на самом деле находясь в доме вверх-тормашками. хейз записались на курсы после уроков, оставаясь выжигать по дереву и просто убираться в кабинетах: остальные дети в основном дразнились, потому что сильв были слишком заняты собой, чтобы активно реагировать на нападки. сильверстоун развлекают себя тем, что выпивают понемногу из каждой бутылки с алкоголем в доме, и в какой-то момент замечают, доливая воду, что самого бухла там практически не осталось.

а что же делать?

приятное ощущение калифорнийского заката заставляет закрыть глаза и нежиться на ковре. им было четырнадцать и это было последнее воспоминание, где ещё фигурировали какие-то чувства. как будто вместе с больницей из них высосали и жизнь. в памяти всплывает тупой шарик, который приносит отец в качестве подарка: они вроде как лечатся от психоза, но до конца не уверены, потому что им ничего не оперируют, только дают таблетки и потом отсылают назад, домой, где объективное понимание реальности смешивается. они вспоминают, как видят странные силуэты и называют людей чужими именами, потому что путают, где находятся. в школе им кажется, что вокруг сад, а в саду приходит ощущение удушья. в какой-то момент описание прерывается и юные вор смотрят сквозь пальцы на дорогу, пытаясь поочерёдно найти хотя бы по одному предмету в промежутках. филип выглядит так, словно бы ничего не понял, но это скорее всего потому, что они снова заговорились и стали нести чушь. мысленный поток никуда не приводит. только заправка и выглядит достойным прибежищем для двух гениальных умов. перед тем как выйти они вздыхают и оборачиваются к филипу, мысленно уговаривая того не начинать диалог. — ты сможешь найти себе занятие, пока я покупаю хлам? — я бы мог справиться с этим, но, похоже, вам снова нужно сфокусироваться на бессмысленной мелочи, чтобы игнорировать нечто большее. — «нечто большее», хах? и дают отмашку. филип расценивает это скорее как повод лишний раз не чувствовать отвратительного запаха курева рыжего: тому действительно лучше пытаться найти себе применение, а не запираться в мыслях, усложняя им жизнь. в самом темном углу там, где должен находится телефон, отчего-то обнаруживается неприятного вида женщина, тут же спешащая его потрогать. — э~эй. ищешь компанию на ночь? — вынужден отказать, а вам лучше заказать транспорт и поскорее уехать домой… возможно, помыться там, чтобы избавиться от запаха алкоголя. — ну… а хочешь, разметаю карты? он останавливается, так и не отступив. незнакомка достает из кармана в шали набор потрепанных карт с кипящих островов, где явно не хватает пары штук. засаленные и рваные, они не внушают доверия, как и сама дама. однако, император всё равно приподнимает бровь, делая новый замысловатый жест рукой. — вы могли бы сказать, где достали это? — сувенирный товар. — вот как? а если я всё же соглашусь на расклад, есть ли вероятность, что в воздухе почувствуется некоторая доля магии?

тишина.

лес шумит, накрывая полутёмную парковку своими тенями, белос, горя алым светом, медленно перетекает из человеческой формы в облик чудовища. но ведьма не верит в его демоническую природу, даже наоборот, как будто уже знает эту уловку, сейчас опасно нагибаясь к его лицу. — оставь грейвсфилд в покое. — в мире без магии вы не способны противостоять превосходящей силе. прячься, маленькая ведьма, потому что я слышу каждое движение в этих лесах. ощущение отступает. император спокойно возвращается в трейлер, ожидая прибытия хейзел, за это время несколько раз вибрирует телефон, высвечивая сообщения от… мун. разумеется. пожалуй, филип мог бы разузнать больше об этом при желании, но когда рыжий всё-таки возвращается, больше хочется съесть блины. поэтому он ест. ничего вокруг не угрожает императору белосу, и, как бы прискорбно это ни звучало, его ручному человеку даже не придётся делать ничего, кроме того, чтобы… вести транспортное средство и служить в качестве домработника.

правда-

— эй, странный вопрос? в вашем веке были секс-работники? — я прошу прощения? — не знаю, просто… вау. их реально много трётся на этих перевалочных пунктах, ко мне приставали прямо в магазине, вот и стало интересно.

идиот.

филип вздыхает, внутренне настраиваясь и оборачивается от стола. если уж и придется вести эту беседу, то предупредить стоит сразу. — я не заинтересован в подобном времяпрепровождении и не принимаю реквесты данного типа от незнакомцев. — мне кажется, учитывая твою ксенофобию по отношению к другим видам, неудивительно, что ты не спал ни с кем в мире демонов, но тут? — почему ты хочешь поговорить об этом? — потому что секс и грустные предыстории — единственное, что идёт мне на ум по ночам, но и то, и то как факт происходит только в определённые моменты. ну так что? — нет, у меня не было сексуального опыта и я придерживаюсь мнения, что подобные ритуалы требуются только для деторождения. возможно, теперь это слишком старомодно. — ну да. например, если ты парень и мутишь с парнем, деторождения из секса не выйдет всё равно. белос кашляет, изо всех сил стараясь держать лицо, но видно, что то, как хейз аккуратно пробивают себе дорогу в жизнь для него выглядит скорее как ядерная бомба, сброшенная на жучка. виттебейн не то чтобы не знал о существовании подобных практик и даже не возражал, когда дело касалось ведьм, ведь то от рождения были проклятые существа. допустить факт однополой любви среди демонов казалось возможным, но теперь это стало нормой и в грейвсфилде? о, проклятый калеб, порой эти метаморфозы просто переходили грань разумного. блинчики смиренно дожёвываются, пока он собирается с мыслями для следующего высказывания. — вы же понимаете… что покрасив волосы так, становитесь невыносимо похожи на моего брата? — в книгах у него не было цветных фоток. мне просто не хватило денег на окрашивание после обесцвечивания и… эм. ты потом тогда меня чуть не убил в молле? — не каждый день приходится видеть своего брата в платье, после того, как юная дама угрожала тебе ядом. я думаю. — и… ты не против того, что я ношу платья? — я тоже ношу, это часть ритуального одеяния. — хах. хейз улыбаются, пряча смешливое выражение в полутьме дороги, стараясь больше припоминать то, как смотрел и дейстовал император в определённые моменты.

например, несколько раз ударил их.

например, уложил в могилу собственного брата, а теперь заставляет вести машину в двенадцать часов ночи без перерыва на сон, просто потому что самому виттебейну он не нужен. хейзел — это инструмент, но почему-то именно в ситуации с императором это больше забавляет, чем заставляет оскалиться и биться против системы. им нравится неловкие попытки подчинения и могущество, запертое в пока что не развернувшейся бабочке. это желание знать больше о том, что можно сделать, если ты рискуешь, желание узнать самого идиотского путешественника во времени и парня, который, в отличие от них, действительно представляет некоторую манифестацию человечества. — я хотели сказать… вау. вообще, ты хорошо справился для человека, который практически не имел жизненного опыта и каких-либо привилегий. попасть в другой мир ребёнком, а в итоге стать там императором? ты знаешь кого-нибудь, кто ещё бы смог провернуть такое? — калеб. — а с сексом только для деторождения? — о, титан, просто замолчи, человек. со временем он привыкает. даже голос уже больше не злой, а просто раздражённый, как будто хейз начали ему пересказывать дораму на тысячу серий, а филип просто не хочет ничего слышать об этой тупой херне. что наводит на мысль. рандомно тыкаясь в плеере, всё-таки спустя несколько неудачных попыток они натыкивают церковный хор, что-то лепечущий на латыни. это вроде как опенинг аниме, но всё равно получше, что-то, что и второму пассажиру охота слушать. а что даже интересно, виттебейн, похоже, понимает суть, сейчас с достаточно расслабленным видом откинувшись в кресло, сложив руки на коленях, на дневнике брата. стоило признать, да. хейз знали, что выглядели похоже на калеба в тот момент.