манифестация человечества

***

в доме семьи сильверстоун всегда светло и пахнет выпечкой, отчасти это следствие постоянной работы прислуги, только и успевающей подносить новые и новые заказы для команды киноспециалистов. иногда тяжело отличить муляж от того, что действительно можно тихонько стащить и съесть в уголке. но нельзя. вообще, везёт находиться среди такой компании: так они думают, разглядывая красивые стразы и вспышки софитов, как нарочно размещённых слишком близко к лицу. мама с папой сидят на диване, перечитывая листочки, данные дядей во фраке, а им вот до боли скучно. слишком предсказуемо, в том числе и как глупый комедийный сериал. хотя, с другой стороны, на фоне второсортных декораций хейзел всегда уютнее, потому что они знают, что являются настоящими. мальчик рядом тянет за одежду, что-то шепча на ухо, толком даже не разобрать из-за того, как много звукового шума накладывается поверх, но, в целом, и не очень интересно. он тоже играет в дурацком шоу и просто хочет найти себе кого-то поболтать, но хейзел не такие. их это не интересует. лучше выпить.

***

— человек? человек, ты опять витаешь в облаках. соберись, пожалуйста. — а? да. о чём я рассказывали? — вы начали с того, что попали на крупную вечеринку, где встретили госпожу мун, а потом начали описывать… «съемочную площадку» в доме своих родителей. филип, судя по выражению лица, слушает эту историю не в первый раз, но у хейзел правда не получается собрать мысли в кучу. ещё полчаса назад они чётко помнили, в чём заключалось невероятное открытие, а теперь порой даже перестают замечать виттебейна рядом, погружаясь в рассуждения. тот, к слову, собрал пару магических посохов, пытаясь с их помощью определить местоположение скрывшихся ведьм. на счастье, его механическое устройство, иммитирующее магическую палку, зарядилось от пары палисманов: этого хватило на то, чтобы создавать постоянную иллюзию сплошного леса и отводящие взгляд чары для людей, которые мигом забывали о существовании туристической точки, но вот что делать с пережёванными филипом трупами ни он, ни сильвер не подозревали. …если выпустить напарника сейчас прогуляться и почистить окрестности, велик шанс, что нестабильный мозг отвлечётся на птичку, или вообще поведёт их назад к грейвсфилду. так что император терпеливо оценивает ситуацию, параллельно стараясь держать спутников в сознании. — послушай, человек… я могу сделать кое-что, что упростило бы нам двоим существование, но не думаю, что разрешение на подобную операцию, данное тобой в таком состоянии, можно считать активным согласием… — это звучит так, словно я набухались на вписке, а ты имеешь виды. — что я имею в виду, человек- виттебейн снова теряет терпение, складывая ладони вместе и упираясь кончиками пальцев в переносицу, прикрывая глаза. пышные русые волосы спадают чуть вперёд, пока он не поправляет пряди изящным движением, зачёсывая за уши. — есть заклинание, помогающее попасть в разум… и если ты сами не способны навести у себя порядок в мыслях, мне будет быстрее вмешаться и посмотреть. — но это значит, что ты увидишь всякое личное, поэтому вроде как нельзя? — это то, что я пытаюсь до тебя донести, но несколько более развёрнуто и с присущим уважением к личностным границам. — иди. хейз откидываются назад, прислоняясь к стене пустующей кассы, с ухмылкой взлохмачивая обесцвеченные волосы. в идеально-чёрных глазах сейчас скользит отражение всего сущего, окружающего пару, и вор выражает уж слишком большую заинтересованность в том, чтобы дать человеку, которого опасается, доступ к потаенным уголкам души.

белос выгибает бровь.

— это будет здорово, если ты сумеешь туда попасть. в смысле… вроде, мне диагностировали, что я сами не могу иметь доступа к воспоминаниям, как нормальный человек. — но ты же помнишь этот факт. — я помню эту фразу. иногда она может звучать голосом смешного парня из телевизора, а иллюстрироваться инструкцией по чистке зубов. или я могу посмотреть на рог барана и вспомнить это, но когда в следующий раз напомнишь, что я это говорили, скажу, что такого не было. — но ведь у тебя есть базовое понимание себя и окружающего мира? — я не знаю, как это работает. так что попробуй. пожалуйста. ещё некоторое время проходит в молчании, пока филип рисует на земле символ, аккуратно касаясь каждого кружочка кончиком посоха. печать светится красным на мгновение, озаряя вдохновлённое, чуть боязливое выражение на лице хейзел, когда филип ступает внутрь. тот показывает взглядом: жди, это не займёт много времени. должно быть, внутри головы все убыстряется в десятки раз, как в фильмах… они прикрывают глаза, наблюдая открывающийся коридор с изломистыми улочками и продолговатыми дверями, отдалающимися при попытке отойти. белос не понимает, что происходит. короткие предложения и логические цепочки в голове формируются по привычным правилам, но собственное появление в разуме иллюстрируется от третьего лица, словно бы кто-то поставил что-то.

что это?

незнакомое слово. как будто разум теряется вместе с его собственной абильностью мыслить, сознание хейзел наблюдает за ним со стороны, составляя окружающий мир, и этот мир мельцает, словно миллионы звезд на чистом небе: в какую бы сторону ты не двинулся, ноги послушают наблюдателя. в другой стороны, ему знакомо это присутствие и эта логика. потягивая за нить их договора, белос упрямо, стараясь лишний раз не думать, стремится подойти к тому, что составляет хейзел. надо чётко сформулировать, потому что иначе внутреннее я снова начнёт забываться. он делает вдох, делает шаг, наблюдая, хмурясь. — хейзел! — я не пойду — хейзел, соберись, ты не в себе. — со мной всё хорошо! оставьте меня в покое! форма собирается в незнакомый силуэт молодой девушки, недовольно курящей сигарету как бы в обиде на белоса, полубоком, сознание раздирает, его наблюдение трескается, заламываясь под угол камеры, заставляя тело пропасть с ракурса рыжей тоже.

филипу не нравится этот бред…

не нравится видеть нахалку прямо посреди скопления хаоса, а именно поэтому движение за счёт магии снова переносит его ближе. филип берет внутреннее я за плечо, а после и за горло, поднимая с места. чувство обмана затягивает внутрь сумасшедшего водоворота, как бы отбивая его существо по стенам, но вместе с этим настоящий виттебейн остаётся на месте. — ты — форма чувства забытия, это верно? череп и скелет в руках плавятся, вместе с этим и осыпаясь порошком, и проливая алкоголь в засасывающую бездну. наталкивая хейзел на мысли о причине забытия, провоцируется новый приступ… проблески сознания со всех углов, словно взгляды людей, заставляют снова перемещаться. он ищет себя, ищет ощущение и форму, похожую на него в глазах хейзел. глаза в глаза на всемогущего императора смотрит отражение, он способен осознавать мир с двух позиций, когда пытается услышать филипа, поэтому приходится сжимать сильнее, применять заклинание рассеивания иллюзии.

филип виттебейн,

он так потерян, постоянно не может собраться с мыслями и себя проконтролировать.

филип виттебейн,

он может спасти меня физически, но сам сильнее хочет увидеть мир моими глазами.

филип виттебейн попытался меня убить,

но мне нравится монстр внутри него.

если бы у меня были такие глаза, я бы тоже ненавидел мир ведьм.

я зову филипа по имени, но никто мне не отвечает,

потому что меня не существует.

я хочу выйти но не могу вспомнить, кем были.

— неужели мне действительно придётся сделать это? как же низко… виттебейн отрывает руку от заражённого существа, усилием заставляя обратить все взгляды на себя. проекции людей распадаются, оставляя благодатный свет, бесконечные зеркала многогранника личности, затопленные чёрной субстанцией, сейчас еле-еле видны. за каждым — экран наблюдения. за каждым — отражение, но не его. это скорее вывеска, приглашающая внутрь, тому, кто наблюдает из своего кокона нужен пароль. —

больно.

во тьме тонет каждый звук, но слышится ощущение слома. смерть, образ чувства поглощения затапливает зеркала субстанцией и неотрывно смотрит в глаза филипу: у него нет отражения. — — что? — он с трудом протирает глаза, осознавая степень давления света на него снаружи. вспомогательный глиф памяти стёрт, а хейзел с неистовым негодованием пинают песочный замок, на который только что падали слёзы. его проклятье отчего-то бесится, выражаясь в тошноте, поэтому виттебейну никак не поднять голову. — я не хочу идти с вами, все это шоу тупое, перерывы — единственное хорошее, что есть! виттебейн быстро собирается с мыслями, прокашливаясь и призывая посох от соседнего здания. — хейзел! — скажи им, что это мой дом! пусть убираются и дадут мне хоть пять минут тишины! — вокруг тихо, хейзел… люди уже ушли со съемочной площадки. он аккуратно обходит рыжего, сосредотачиваясь на магии, при этом стараясь говорить как можно более спокойно и уверенно. его предположение в том, что если поместить осколок памяти в знакомые декорации, внушить можно что угодно… и узнать тоже. — тебе… нравится проводить со мной время? — конечно. знаешь, ты просто душка, чистый и непорочный, как первый снежок в декабре.

на секунду его уверенность слабеет.

слова перекликаются со словами, сказанными ранее: филип чувствует искренность и вместе с тем фальшь зеркала, в которое смотрится. слова, казавшиеся особенными, выцветают на глазах, теряя форму и смысл. теряя где-то немного, ты получаешь больше в другом месте. иллюзия рушится, снова являя лес, кассу и полупустое поля боя, на котором ещё секунду назад хейз расхаживали, будучи уверенными, что находятся дома. — о… теперь я припоминаю. они снимали дурацкие шоу с моими родителями и приглашёнными гостями для промо-компании. глупая улыбка пробирает до мурашек. они щурятся, смеясь, поочерёдно перебирая приобретённые знания в голове: те кажутся закрепленными благодаря иллюзии. сильвер помнят свой большой крутой дом, соблазнительный запах еды, дурацких взрослых и шоу, которое их бесило своим шумом. то, как странные стажеры постоянно пытались подружиться, позвать с собой погулять, или как-то вовлечь в процесс… да, от этих треклятых раздражителей было не скрыться ни в одном уголке их виллы. — …эй. спасибо. виттебейн выглядит мрачным, как туча: у него обычно такое выражение, когда хейз слишком много и регулярно косячат. — — что? — я так полагаю, нам стоит продолжить с этой процедурой, как только будем уверены, что дикие ведьмы не нападут. ты чувствуешь себя лучше? — просто скажи, что делать, мой спаситель они достаточно нескоро заканчивают с расстановкой наблюдения: филип тщательно проверяет безопасность собственной крепости и достаточно довольно относится к сохранившимся сквозь века остаткам культуры. когда-то люди, жившие с ним в одно время, установили эти стены, как знак превосходства над варварством и дикарством. освоение америки, её перестройка и просвещение казалось ему божественным чудом, а сила человека, являющаяся продолжением воли божьей, очищала, успокаивала и давала надежду. он некоторое время молился в маленькой келье, передавая все самое важное, что хотел объяснить господу достаточно долгое время. чувствуя себе слышимым и видимым, он в который раз за эти несколько недель наполнялся счастьем. дом был к нему открыт и принимал даже спустя несколько веков: о большем охотник на ведьм не осмеливался мечтать. душа, наполненная смирением, больше не колеблется от событий прошедшего дня. дикарям не ставят крестов, а преступников не хоронят на кладбищах, но он всё ещё хочет надеяться, что уставшая душа после последней символической победы обретёт покой на небесах. жар ада, бесконечные муки и расплата за содеянное казалось непосильной задачей, заставляющей каждый уставший мускул работать сверх меры. император белос устал, хотя и не показывает собственной измученности. на секунду белёсая макушка у трейлера, припаркованного в центре защищённой зоны, напоминает ему чужой силуэт. — филип! хейзел улыбаются, прокручиваясь, демонстрируя домашнее платье поверх свободных штанов. мягкие рукава скрывают загорелые плечи, а в чёрных глазах ещё горит огонь озорства.

человек…

такие живые, полные в своем проявлении чувств. виттебейн не возражает, когда сильвер зазывают его внутрь, садясь на кровать и хлопая ладошками по коленям. — ложись. сил на споры нет, но ему и не особенно хочется это делать. филип замирает посередине, снова вопросительно смотря, неуверенно складывая руки на груди. — я подумали… если есть какое-то заклинание, чтобы попадать в разум, наверное, есть и что-нибудь, чтобы показывать свои мысли? я хочу посмотреть на кипящие острова. виттебейн вздыхает, доставая тонкую нить магии из воздуха, присаживаясь рядом с хейзел и оглядываясь на них. — …руки? спрашивают и сразу неловко поднимают ладони с улыбкой. филип расчётливо ложится, при этом заставляя хейзел отодвинуться и указывая держать пальцы подальше от его тела, в особенности лица. это вызывано не неприязнью, скорее нежеланием принимать больше эмоций, чем ему за сегодня уже передали. тонкая связь сознаний налаживается практически сразу и вид на окошко трейлера заменяется каким-то крупным рынком с фэнтезийными существами, демонами и ведьмами. хейз смеются, чуть ли не сбивая императора внезапными движениями и спешат оборачиваться, но, к сожалению, память не позволяет.

пару раз слышатся выкрики вроде

«аккуратней, человек»

или

«скройся, человек»

не очень приятно.

чужое впечатление маячит где-то на границе сознания. он показывает, как наблюдал за состязаниями ведьм, изучая каждый тип волшебства, показывает посохи, на которых летают островитяне и наконечники этих посохов в виде животных — палисманов. — ты их ел. ему не хочется отвечать. вместо этого человеку сразу показывается страница из дневника, где он записывает наблюдения о том, что палисманы продлевают жизнь… но взгляд вора вместо этого цепляется за руку, испещрённую свежими шрамами, повторяющими форму глифов. — мне пришлось приспосабливаться, чтобы выжить, человек. — а у тебя есть… какое-нибудь любимое воспоминание из того времени? — хм картина меняется. теперь вместо злостных окриков и осуждающих взглядов филип как будто бы растворился, игнорируемый обществом. у него в руках книги из библиотеки и листочек с регистрацией. он заходит в арендованный дом…

и смотрится в зеркало в прихожей.

на месте, где в воспоминаниях открывается кровь и гной, сейчас снова оказываются чужие руки. император вздыхает, прерывая подачу изображения и переводит осуждающий взгляд на тактиломана, пытаясь их пристыдить. — …в первый раз, когда я потрогали тут, то сказали: «ты тоже человек» — … — это мой способ сказать очевидное. ты человек, филип. ты не стал ведьмой, сколько ни притворялся там, в мире демонов. хейзел осознают, что чужая грубая ладонь сейчас прижимает их руку ближе, неосознанно сжимая пальцы и отворачиваясь. на глаза императора ложится тень, когда он задумывается о прошлом, когда пытается убеждать самого себя в том, что все жертвы принесены ради высшего блага. — я не жалею себя… — я тебя жалею. бедный ты бедный, филип. ну просто несчастный какой-то человек. в знакомом переливчатом голосе необычная мягкость и тепло, пока хейзел продолжают гладить его ушко, чуть-чуть зарываясь в волосы. как бы филип не убеждал себя, что данная сцена на него никак не влияет и происходит из-за апатичной усталости, внутри всё равно как будто растекается приятное тепло. нутро, полное гниения и желчи, не заботит человека. первого человека, который принял его за эти четыреста лет. очень, очень особенного человека по имени .