манифестация человечества

***

— что случилось, юный филип? ты выглядишь потерянным сегодня. яркая циркуляция света под потолком, загибающаяся в до боли знакомый круг приводит его сознание в странную эйфорию, ровно как и ощущение принадлежности к чему-то большему. это то, что он сам себе говорит, отрабатывая знакомый сюжет в новом дне, понимая, что сон повторяется. маленький виттебейн, от лица которого сейчас церковь представляется величественной и всемогущей, колеблется. его голос давится в горле, не доходя до осмысленного выражения мысли, сейчас копошащейся в груди. он чувствует тошноту, краснея и позорно отмечая про себя, что вот-вот заплачет. ночью произошло кое-что, о чём он не мог рассказать даже тем, кто для филипа казался оплотом абсолютной мудрости и всепрощения.

память — странная вещь.

***

он справляется с приступом безумия второй формы, преобразуя всю плесень из внутренностей в ничто, с трудом вдыхая, на манер того, как делает это, когда вспоминает, что стоит казаться более человечным, и смотрит в зеркало. выцветшие волосы с седыми прядями, худое бледное лицо со старческими чертами, сплошная кожа и кости, зеленеющая даже в местах не рассеченных проклятьем. ему стоит смириться, что однажды он навсегда потеряет возможность сохранять это обличье, но до тех пор, пока это не произошло…

филип виттебейн будет считать себя человеком.

на крыше кассы сидит, прикуривая, хейзел, сейчас с дотошностью маньяка приближая сквозь камеру в телефоне лес, в поисках мстительных ведьм. легкий налёт тепла прошлой ночи всё ещё висит в воздухе, и от этого филип теряется. чувствовать, что другое существо, не являющееся его ярым фанатом, или просто странным индивидуумом, с такой частотой без страха трогает те его части, которые он сам с трудом терпит…

да.

хейзел были слишком прилипчивыми, и как будто еще при рождении лишились чувства брезгливости. хотя это не то, что белос хотел вызывать у людей, такая реакция была бы куда более здоровой и оправданной, а как терпеть и мириться с тактильным интересом к его не слишком здоровой персоне виттебейна никто не учил. — человек? доброе утро. — доброе утро? человек. они смеются. чуть встрёпанный, недовольный и смущенный филип выглядит так, словно бы после сна не успел привести себя в порядок, а поддавшись желанию сразу побежал их искать. отчасти сильвер наблюдают это уже не в первый раз, отмечая: император тоже не любит оставаться один надолго. им и невдомёк, что в этот раз такое раздолбайство — намеренное проявление дружелюбия. ощущение непричастности из вчерашних картин с кипящих островов заставляет вздрогнуть, напоминая хейзел о том, как жители мира демонов приняли виттебейна в своё время. возможно, тому просто осточертело чувство собственного отсутствия. тяжело, когда тебя либо гонят ссаными тряпками, либо принимают за кого-то другого. император без объяснения причин перемещается, вставая на крышу здания позади них, и оглядывает окрестности. — никто даже не подходил пока. я уже задолбались смотреть на елочки. — и тем ни менее, мы не можем пока уйти. — может хоть исследуем катакомбы под замком? — вы будете меня тормозить, к тому же кто-то должен остаться на поверхности и подать сигнал в случае опасности. пожалуйста, используйте нашу связь. — ты думаешь, твой брат может быть где-то внизу?

молчание.

утренний ветерок раздувает кончик зажженной сигареты, пока хейзел с задумчивым видом утыкаются в телефон, перелистывая фотографии. ответа не следует. поэтому человек просто нажимает на кнопку снимка, беззвучно запечатляя на селфи себя и вопросительного белоса позади. — я украли твою душу. — очень забавно, человек. да будет тебе известно, что я осведомлён о том, что украсть душу человека с помощью телефона невозможно. — мгмм… — …отдай мне телефон. хейзел не возражают, просто потому что им известно, что произошло, ну или по крайней мере они способны догадываться. филип хочет позвонить бель в месте, где они не смогут услышать… это определённо имеет отношение к провалам в памяти. но так же не то чтобы они способны сейчас определять и решать за себя: такой исход после того, как они буквально все время отвечали за филипа, обескураживает. вроде бы он еще и не свой собственный человек, но и не нуждается в их компании, чтобы просто жить и выполнять базовые функции. пока императора нет рядом, они с заинтересованным видом повторяют глиф проникновения в разум по памяти: жаль, конечно, это не работает. но сдаваться пока рано. — так, наверное мне надо рассказать больше про маму? — я всё еще не слишком понимаю, какое отношение ко всему этому имеют хейзел… — так, ещё раз… в реальности есть такая вещь, как телевиденье. это что-то вроде театра, только может играть одновременно у сотен людей на экранах типо телефона, который ты сейчас держишь. вокруг, в полной темноте и сырости подвалов, филип стоит около двери, исследуя каждый коридор пассивно, с помощью откреплённых частей проклятья. это говорит немного…

запах, температуру, вибрации.

тем ни менее, данное исследование — всего-навсего предлог для того, чтобы окончательно разобраться с кратковременной потерей памяти хейзел. несмотря на то, что виттебейн уверен в себе и силе палисманов, наблюдающий элемент, который не воткнёт нож в спину, стал уже чем-то вроде приятного бонуса.

быть неузнанным в очередной раз… выматывало.

он не хочет, но отвлекается от сортировки мыслей.

— мама работала там с маленькими хейзел… и сказала, что они могут всегда приезжать, если появятся проблемы. ну, знаешь, в нашу резиденцию. — и они приезжали? — да… но я не знала. в восемнадцать лет это случилось в первый раз, а потом они уехали, решив, что просто напились на тусовке. в девятнадцать мы познакомились и случайно замутили, но на утро они снова забыли всё, что произошло, твердили: «нет, мне надо уехать, меня ждут в грейвсфилде» голос мун выражает и раздражение, и грусть… сквозь динамик он чувствует дыхание девушки, когда та тяжело опускается на стул на балконе. тогда, в далекие года средней школы, испуганная персона, желающая встретить ирис ханимун, сама спрыгнула в кусты и убежала. а потом амабель не видела их еще несколько месяцев… зато узнала, что хейзел сильверстоун были выдуманным персонажем из сериала, который когда-то продюссировала мама. бель всем делилась с мамой, но это было очень, очень двоякая новость, которая в итоге обернулась… ответственностью для самой маленькой мун. — что вы имеете в виду под ответственностью? — я спросила маму, помнит ли она тот сериал… хах, она даже не интересовалась судьбой хейз. а ещё она где-то года три как наняла нам тайную охрану и выкинула свой мобильник. — …так что ты никогда не говорила хейзел, что знаешь их? — чтобы они поняли, что ничего не имеет смысла? глиф на песке загорается, как только хейзел оборачивается к земле.

земля.

чужое присутствие в домике: они помнят, как спали на матрасе, а очнулись оттого, что пресловутая сова и незнакомая дама вышли из магического портала. хреново убежище вора оказалось чревоточиной между мирами? коты шрёдингера? хах, они почти помнят, как леди попыталась пульнуть им в лицо кружком из магии, но память не поддалась, и они все равно ничего не забыли, хотя и не слишком хорошо складывали в голове детали того события. периодически то всплывало вместе с тенью той ведьмы. ощущение преследования. в то же время филип чувствует чужое присутствие в подземельях. что было очевидно, ведьмы спешат обойти его заклинание снизу, используя тайные ходы, но в фотографиях на телефоне хейзел есть запись калеба об этом месте.

ноябрь 1606 года.

дорогой дневник.

говорят, это очень доблестно, посвящать себя всеобщему благу:

я помню день, когда впервые спустился вниз с моим братом.

система тоннелей, ведущая от замка внутрь горы, к церкви,

и еще в несколько мест, была проектом отца.

он посвятил себя служению господу и народу в период освоения нового континента.

то было время великих открытий,

отдаления нашего государства от британской империи,

время, которое сопровождалось стремлением получить всё и сразу.

потому я искренне сожалею о том, что был частью глупой толпы.

— калеб! тени мерцающих иллюзий обманывают его разум чудовища. филип в шоке, он растерян, но тем ни менее полностью захвачен желанием сражаться с невидимой опасностью. ему знакомы эти туннели, эти голоса и воспоминания: это причина по которой он ненавидит ведьм. то, как магия дотягивается до всего святого в его жизни, оскверняя храм души, отражения желаний, расположение наследия. следуя за запахом палисмана, он чувствует физическую боль и страх. его бока задевают ловушки, но то, что выглядит ещё страшнее: маски. клювы и балахоны, скрывающаяся за ними угроза, перерастающая в неминуемую гибель. вместе с тем, как он дрожит и валится на землю, происходит обвал… в камнях можно различить остатки глифов и происходящему находится только одно логическое объяснение: хейзел.

они начертили их.

— эй! эй, филип, совсем плохо? знакомый запах сигарет и бурбона отравляет сознание, пока он восстанавливает силы, скрывая их куполом из магии. посох снова перемещается в пространстве, прыгая белосу в руку, а вторая выражает вполне ясный жест «отойди, человек» он ненавидит насилие и в целом не любит слишком часто использовать яркие всплески эмоций, ведущие к греху. сохранить хотя бы поверхностное впечатление благочестивого образчика — последнее, что удерживает его человеческую гордость. а хейзел выхватывают телефон из кармана джинс мужчины.

звучит звук начала записи.

— покажи им всем!

…хейзел.

запах запечатления собственного падения и вместе с тем искупления грехов. он движется слишком быстро, только и успевая, что рассекать плоть алыми лучами, раз за разом укрывая человека от ответных вспышек магии. сила императора не сравнится ни с кем из этих самоучек. его защита тоже кажется всеобъемлющей. сильверстоун смеются, смотря на мир сквозь объектив камеры, отчего-то сильно заостряя внимание на бесстрастном сухом лице, сейчас выражающем что-то вроде торжества духовенства.

вот это дух шестнадцатого века.

это сила человека адаптироваться, быть… выше. хейзел замечают, что последнюю из ведьм в зоне видимости белос связывает, а не оставляет в нокауте, правда при этом ещё и лишает возможности говорить. некоторое время сильверстоун смотрят на собственную галерею, теперь обогащённую филипом, а после поднимают взгляд. — госпожа ирис? — так ты узнаёшь её теперь, человек? филип говорил об этом?

нет, он не мог…

госпожа ирис пользуется моментом, используя магию воды, полностью заключая филипа внутрь. та мутнеет, осыпается тоннами грязи, но никак не хочет заканчиваться. в то же мгновение тело императора, медленно теряющее свою защищенную форму, прибивает новым обвалом. сверху смотрят еще ведьмы… хейзел помнят только как посох переходит им в руки, а остатки коридора зависают с воздухе, как будто многотонное сооружение потеряло опору. на секунду их лмцо освещается алым сиянием искуственной магии, пока ирис внимательно рассматривает рыжика, оглядывается на завалы и снова начинает светиться. — госпожа ирис! мы заключили сделку! — … — не трогайте филипа… я помогу… и он мне поможет! — о, хэл… просто уезжай, тебя ждут в элэй. мягкий, чуть сипловатый голос совсем не изменился за годы. хейз не понимают сперва, но потом… ошибка сознания больно скребет по внутренним сторонам черепа, концентрируясь в глазницах. чуткое дыхание партнёра перекликается с их сипом и новым осознанием крови у себя на боку и в легких — вы обещали… сказали, что я могу прие… хать… я так хотели домой… — у тебя есть семья в элэй, хэл. ты опять забыл? — нет… — у тебя передоз, пожалуйста, слушай меня, всё будет хорошо, милый. — НЕТ

земля трескается.

с каждым шагом хейзел разрывы в каменной постройке прошлого только увеличиваются вместе с тем, как ведьмы пятятся назад. сильверстоун поднимают груду камней, как будто те ничего не весят,обнаруживая тело императора, сейчас, кажется, оставшегося без сознания. — я не сплю. вот, посмотри! это магия, и филип тоже со мной! — там никого нет

— ТЫ ЛЖЕШЬ

нет, я не хочу никуда идти, особенно с этими странными парнями гулять, я хочу остаться дома. мне не нравится постоянно находиться в собственной голове, там всё как будто разваливается, а ещё противно пахнет, словно кто-то умер.

подожди, я уже рассказывал эту историю?

да?

мне жаль, лучше тогда вот эта, она совсем новая.

я увидели этого человека, который подбежал и начал говорить, что хочет увидеть больше дома сильверстоунов, пожал мне руку и был очень добр. я спросили, был ли он у меня дома, он рассмеялся. спросил в ответ, приглашение ли это. мне было весело, нам двоим было весело говорить о лос-анджелесе, но потом он стал странным: говорил о наркотиках и моих маме с папой. о том, что видел, как меня забирает полиция и тут же отпускает назад, после чего…

я умерли? нет.

это всё не имеет смысла. они всю жизнь следовали указаниям предельно точно, шаг за шагом обустраивая собственное место во взрослом мире, никто из них не был в праве так легко выбросить хейзел. сказать, что их привычная жизнь на этом сворачивается и наступает новая глава. сидя среди подростков в приюте, они часами пялятся на одну и ту же касету, которую ставят, пока та не затрётся до дыр. или это был диск? или флешка? что-то про лихих воров и преступников. они думают о такой жизни, пока драют полы и намывают бесконечные тарелки, изобретают новые способы не голодать и культурно одеваться, в потом наступает восемнадцатилетие. момент, в который ребята собрались и потащили их в бар… ветки под ногами с треском ломаются, сопровождая их вглубь леса: хейзел бегут от тех, кто узнали их, бегут от возможности быть запертыми где-то снова, потому что их судьба куда шире и необычнее. они родились и сразу были приучены к полету. воздуха в лёгких не хватает, поэтому стоит снова подняться, глотать порывы ветра, а не застой человеческой жизни.

отвергнуть все, чем жили до этого, а потом бежать.

окурок летит в зелёную жижу и они знают лицо, которое показывается из тени. хэл солвэйдж переродились, чтобы спасти филипа виттебейна. — я снова буду жить… я буду жить с ним! но дикие ведьмы, кажется, уже ушли. хэл устанавливают барьер, после с трудом левитируя императора в фургон. он устраивается на своей нижней полке, едва ли продирая глаза и снова кашляет, цепляясь за подставленное ведро для тошноты. зелёная живность поражает белый пластик, заставляя тот желтеть, пока солвэйдж не приносит новую зверюшку-палисмана.

съедая магию, филип наконец перестаёт трястись…

кровь сворачивается, но пульсация глифов на руках и алое свечение тела выдает то, как трудно виттебейну сейчас удерживать себя на краю. зеленые зоны поражения разрастаются, пока рыжик удерживает голову императора около себя, отчаянно соскребая проваливающееся гниение. — человек… — ты тоже человек! держись за меня, филип, я смогу. я слышу тебя… — хэл… — хэл солвэйдж… да. это моё имя.