манифестация человечества

солнце захватило всю поляну, проливая золотой окрас на бесконечное поле ромашек.

белый…

белый это чистота, цветы, запах льна, постиранной рубашки, холодного тумана поутру. филип спокойно ступает шаг за шагом, чувствуя в своей руке знакомую, тёплую и грубую ладонь; путешествие внутрь идеального отсутствия сопровождается ощущением надёжности, словно бы кто-то чертит перед ним дорогу, ступая легкой поступью всего божественного, небесного. он вдыхает снова, чувствуя, как в груди накапливается знакомое ощущение прохлады, утраченное столько лет назад. его глаза видят, пальцы чувствуют, а сердце бьётся. филип является человеком здесь, собственно, это причина предположить, что рай всё же существует. он медленно тонет в патоке, чувствуя, как чужие руки перебирают волосы, а тело расплывается в блаженном ощущении собственной материальности. горло не покрыто наждачкой, по остаткам рёбер не стекает разъедающая слизь, как будто бы время действительно повернулось вспять. он не возражает: он хочет, чтобы приятная расслабленность и молочная нега остались подольше. укутаться в отсутствие воспоминаний, как в белую наволочку, и до потери памяти вдыхать чистоту…

о, чистота.

хейзел никогда не думали, что у человека может вставать на чистоту... возможно, свою роль тут сыграло детство в средних веках, а после пребывание в мире без технологий, но, чёрт. заклинание проникновения в разум во всю полыхало, пока они с трудом отгребали сознательную часть филипа с воспоминаниями за четыреста лет от человеческой души, которая сейчас просто пыталась справиться с наркотическим приступом. ледяное тело снова начало запотевать, распространяя позеленение и заставляя грязь вёдрами выплёскиваться из фургона. вся эта процедура отнимала много сил и длилась беспрерывно. хейзел изо всех сил хотели не думать о себе сейчас, ровно как и узнавать правду: возможно несправедливо опять использовать филипа для этого, но в конце концов, как говорил сам охотник на ведьм

«доблестно служить высшей цели»

даже если при этом творишь хуйню.

пожалуй.

в очередном витке разгорающегося бреда приходится снова использовать мокрую тряпку и воду. хейзел склоняются, со вздохом поглаживая кашляющего филипа по волосам, а тот пытается приподняться, поймать тепло и удержать прикосновение...

чёрт, он точно их возненавидит, когда проснётся.

прошлая такая практика чуть не обошлась в пару сломанных рёбер.

хейзел пытаются стряхнуть с себя проклятье, медленно поднимающееся из рук и обвивающее всё тело по периметру. к несчастью, давление и область заражения становится только обширнее, пока кожу не начинает жечь. проклятье, пожирающее всё, что видит...

желание, превосходящее возможности.

— филип... — ...ххейзел — мне больно, тебе надо вернуться в сознание. — нет-

не надо...

он оглядывает всё окружение, до боли и ломоты в рёбрах пытаясь вдохнуть.

но поздно.

усилием воли рыжий разбивает стену между императором и сознанием, отзвуками в голове слыша чавканье и захлёбывающийся хрип. взбесившееся тело мечет свои останки, разбивая посуду, окна и технику, испуганно пытаясь вырваться и выплыть из самого себя, словно бы... филип теряет над собой контроль. на груди у мужчины — единственное место, где не наблюдается поражения и хейз изо всех сил сжимаются в комочек, пытаясь не попасть под горячую руку, пока рёв оглашает все окрестности. куски плесени и слизи заливают их часы на цепочке, пока сами хейзел закрывают глаза и рот, не позволяя жиже проникнуть внутрь глубже чем на уровень кожи.

...ужасный страх, неприятие, бегство, калеб, церковь, озеро, утопающий.

— тише-тише-тише... тшш... всё хорошо, всё хорошо, филип... собственный голос глохнет в потоке чужих мыслей и мути, захватывающих и отравляющих сознание: виттебейн снова видит сон, который не может вытерпеть, потому что границы стыда превышают разумно допустимую зону. он не делал ничего, за что бог хотел бы его проклясть, так почему, из-за чего отравлена рука, которой он касался... — иди сюда... слушай мой голос. это я. — хейзел! — их здесь нет, никого нет, видишь? ты всех победил, ни одного не оставил, и больше нечего бояться. ты справился. — ...хейзел — ...тебя никто не осудит. бога тут точно нет, только ты да я. да мы с тобой.

знакомый смех.

отвратительная тошнота и только усиливающаяся ненависть к собственному существу: он снова отравлен, прокажён, он, филип виттебейн, яд для всего живого. на груди чувствуется чужое тепло, картина мира пока не прояснилась, но он точно может сказать, что сидит... у хейзел на коленях, царапая спину сквозь порванную футболку. ногти сейчас испачканы, а суставы болят. в груди разразилось чувство горького отвращения, страха и...

жара.

он с испугом смотрит на себя самого и спешит переместиться на другой конец кровати, с видом полного непонимания переводя взгляд с мокрых, прокаженных хейзел на собственное расплывающееся существо и назад.

те ухмыляются, поднимая ладони.

— тебя... кажется заколдовала госпожа ирис. самое логичное объяснение для неадаптированного человека с возбуждением, граничащим с болезненным. сильверстоун ненавидят себя за эту мысль, но это может быть первый и последний шанс переубедить филипа насчёт греховности некоторых действий. ощущение чужого наблюдения за сознанием, связи действий с последствиями и желаний с телом. — я- — не подходи... человек. я всё ещё нахожусь в нестабильном состоянии. правдиво, но соблазн слишком велик. тем более что лучше ситуация сама собой точно не станет. хейзел прокашливаются и со спокойным видом отступают, выключая свет. ночные сверчки, кажется, стрекочат только громче, портя сосредоточенность императора, отдаваясь в голове вместе с сердцебиением. — я ничего не вижу... у меня нет твоего сверхзрения, правда же? — ...и что ты предлагаешь? — хм... если хочешь, я могу тебе вслух рассказать инструкцию... — хейзел — или я сами сделаю всё, что надо. а ты можешь закрыть глаза и молиться. — оставь меня — на волю проклятья? самим потом заразиться? тебе надо успокоиться. — ...нет. не так. чужая ладонь оказывается на щеке, провоцируя дрожь и непроизвольное желание толкнуться ближе, поймать хейзел, сделать так, чтобы те уж точно не могли сбежать. — да ладно... разве немного плотского удовольствия может сравниться со всеми годами твоего послушания. ты выжег целый мир чертей и думаешь, что дрочка это испортит? — язык, хейзел. — зря ты это сказал. на полумёртвом от страха теле отпечатывается горячий мокрый след, пока сильверстоун, не особенно торопясь, прихватывают на месте, расчерченном проклятьем. от столь противоречивого и мерзкого действия виттебейна передёргивает, и тем ни менее болезненная тяжесть в груди и штанах становится только невыносимее. — ...знаешь, на полях, где велись религиозные войны, всем сражающимся автоматически прощались прошлые грехи. они ели и пили до отвала, а потом брали красивых девочек и мальчиков на пропитанной кровью постели.

и это уже слишком...

филип начинает кашлять, задыхаясь в собственных стонах и непроизвольно выступающей плесени. хейзел с любовным видом устраиваются у уголка его губ, языком схватывая скапливающуюся слюну, ленивыми движениями сплёвывая в пластиковый стаканчик, второй рукой доверительно, практически невесомо поглаживая бугорок на штанах. от первого прикосновения виттебейна выгибает и он вполне однозначно готов кончить, пока сильвер не отнимают руку и не кусают его губы. вкус мёртвого тела, пропитанного разъедающей бактерией, ощущается как кисло-острое тофу. хейзел мало с кем говорят о своих предпочтениях, точнее, практически нет таких людей, которым они бы хотели поведать всё о своих похождениях и пристрастиях. странное бугристое тело с отваливающимися кусками напоминает о доме, о собственной голове и госпоже ирис, которая всегда прятала от их взгляда картинки, на которых режиссер запечатлял людей в застывших позах. хейзел нравится кусать, пробовать, совращать филипа, потому что в конечном итоге это — истинный язык любви← вслух начинает читаться какая-то молитва, очевидно наполненная смирением и раскаянием, жаль только нелепый шёпот перебивается шипением и вскриками, близкими к боли, когда наконец грубые горячие пальцы не скользят под одежду, оглаживая кожу по всей длине, надавливая на чувствительную головку. на секунду его форма снова принимает необычные очертания, далёкие от человеческих, и император непроизвольно выбрасывает бёдра вперёд, пытаясь в темноте нашарить чужую руку, или спину... оттолкнуть, притянуть, заставить сказать что-нибудь... он никогда ещё не был в таком унизительном положении. по крайней мере...

в сознательном возрасте точно.

вместе с тем, как остриё сожаления и страха пронзает его разум, заканчивается и сам акт. в темноте сложно сказать, но хейзел вытирают руки... или не только их? в трейлере есть ванная комната, поэтому уже через секунду рыжий скрывается там. белосу непривычна такая молчаливость и взбалмошность, но с другой стороны это позволяет убедить себя в том, что данный эпизод ничего не значил и в конечном итоге это всё было частью бреда двух проклятых дикой магией людей. вместе с тем, как он включает свет, видно всю грязь, всю испорченную проклятьем посуду и мебель. посох сам скользит в руку, пока накладываются быстрые заклинания очистки. он с лёгкостью возвращает всё материальное в привычный вид... но часть проклятья, оставленная внутри крови и плоти хейзел, никак не хочет успокаиваться. они словно сошли с ума, сейчас обжигая часть его сознания ощущением дрожи и эйфории. белос старается не думать о том, какие чувства вызывает у сильверстоун, маркируя возбуждение блажью, горячкой, или просто пылом неадекватности, который легко поутихнет и сам по себе. он заваривает чай, достав ещё парочку пластиковых стаканчиков, а после вежливо стучится в дверь к преступникам. — солвэйдж? — хэл. та совершенно беспрепятственно открывается, являя расцарапанных и обожжённых рыжика. загорелая горячая кожа с запахом солнца и леса сейчас переливается от матово-орехового до зелёного в местах поражения. приятное сильное тело средней комплекции, в общем являющее форму прямоугольника. взгляд императора невольно останавливается, буквально даже примерзает к факту одного проколотого соска. смуглая кожа, прерванная блеском золота, заставляет смутиться. и что самое странное... на теле хейзел не наблюдается буйной растительности. вообще никакой, словно бы те родились голыми. ...слава богу, право, что зона ниже живота всё ещё остаётся прикрыта штанами цвета хаки. виттебейн вздыхает от шаткости и ненадежности собственного положения, пропуская солвейдж вперёд, к кровати. те не стесняясь берут чай и хлопают по месту рядом. — вы не могли бы надеть... хотя бы что-нибудь? — расстроился, что нет груди? — этот разговор не о твоей груди, человек, и даже не о том, что к ней прилагается. я хочу... поговорить серьезно. он садится напротив хейзел, с трудом подбирая слова, стараясь смотреть в глаза с достаточно убедительным спокойствием. хейзел кажутся немного грустными и довольными вместе с этим.

что за ветер в голове?

— я больше этого не сделаю, если ты не хочешь. если чувствуешь, что было мерзко, ты просто можешь стереть и себе, и мне память — тогда ты непременно сделаешь это снова — ... белос собирает волосы в хвост, стараясь давлением резинки на череп подавить раскалывающую половинки боль. — хэл... хейзел. я хочу быть объективным в своём суждении, так что могу сначала попросить тебя рассказать о том, как ты завязали отношения с мисс мун? — мы... переспали после вечеринки? а потом просто тусовались у нее дома иногда, потому что никого не было из взрослых. — ты знаешь, кто родители мисс мун? на секунду в лице хэла угадывается сомнение. они напрягают память поначалу, но в итоге достают телефон и пялятся в галерею. в заметки. всё... чистое. — ...подожди. это же мой телефон. тут должно быть, ну, всё, что я записывали о себе, мун, и- — я сломал твой телефон еще в первый день в лесу. ты купили другой, когда были в магазине, хейзел. — нет... нет-нет-нет-нет-нет. они поднимаются, в отчаянном порыве мечась из угла в угол и пытаясь найти в идеальной чистоте свой рюкзак, палатку, телефон, фляжку.

всё пропало.

все пропало, хотя ещё секунду назад они могли поклясться, что знают, где лежат их вещи. тело пробирает паника, пока виттебейн не скашивает взгляд, пронзая тело и разум. — ты забываешь обо всём, хейзел. для тебя, может, законы этого мира не работают так, как положено. я, признаюсь, не видел ни одного существа с мозгом, похожим на твой и подобным восприятием. быть человеком — это одно, а быть телом человека с мозгом капризного ребёнка — совершенно другое. — нет, этого не могло произойти. мы вышли из леса и я позвонил бель. я ведь позвонил! мы все втроём встречались, и ходили по магазинам, и ты оставил мне этот шрам! виттебейн с тяжёлым, тёмным выражением смотрит на переливающуюся кожу ходячего солнца. в идеально-чёрных глазах пляшут блики от паники. они в отчаянии садятся на пол и закуривают, нервными глотками захватывая дым. виттебейн отгораживает его невидимым барьером, не желая чувствовать нелюбимый запах. — ты можешь согласиться на половой акт с человеком... но когда ты потакаешь ребёнку, который не отвечает за свои моральные рамки и память, это уже отвратительно. я не хочу быть тем, кто поддался собственной похоти и совратил недееспособного. — ...недееспособного? сильвер отбрасывают сигарету, приближаясь, сейчас встав рядом с филипом, пустым взглядом рассматривая его оболочку. и филип проебался. — ...но мы убегали от полиции вместе. я научили тебя тому, что такое реальный мир, я отвезли тебя сюда и помогли защититься. получается, ты берёшь ответственность за то, что заставляешь меня нарушать закон, но за секс не собираешься? — я виноват в том, что использую тебя, и за это покаюсь в конце своего пути. но пока это в моих силах, я не хочу, чтобы невинное существо тонуло в том болоте, которым является мой путь. — ...всё всегда должно быть про тебя. они хмыкают, откидываясь назад, укладывая голову на матрас и разминая пальцы, разглядывая сквозь них свет от жёлтой лампочки. молчание становится траурным, гнетущим, пока филип не выкидывает пустые стаканчики и не ложится вниз, магией вырубая свет в машине.

хейз зябнут на морозе.

это отвратительное чувство. это причина, по которой им никогда не стоило начинать пытаться что-то менять в мире: хотя филип считает себя отравой, его вины в том, что хейз ебланский кусок дерьма нет. это ведь они выбрали приставать к филипу, который всеми силами пытался обозначить границы, они использовали момент его слабости, поддавшись собственному искушению творить хуйню. ты не можешь просто поступать неправильно и продолжать извиняться за это, хейзел. ты забудешь как только представится возможность. — госпожа ирис? тихий голос отдаётся на поляне и в обрушенных катакомбах. хейзел чувствует, что за ними уже некоторое время пристально наблюдают, но, конечно, миссис ханимун никогда не была из тех, кто действует в лоб. — у меня правда есть семья? я имею в виду... мне не хочется вернуться к ним сейчас, это просто... то есть...

я их бросили?

я просто забыли и уехали в один день?

и у них может быть есть любящая мама, папа, сестра, или братик, или... просто кто-нибудь, кто заботился о них, кто их принимал и кого в итоге сильвер просто забыли, как всё остальное.

неудивительно, что филип не хочет иметь с ними ничего общего.