манифестация человечества

твоя вина.

начинаем.

свежий воздух после морозно-леденящего кондиционера клиники навевает теплоту и ностальгию. харлам саларофф, известный голливудский актёр наконец чувствует в себе смутные силы на то, чтобы сдвинуть чемодан и двинуться навстречу встречающему лимузину. калифорнийское солнце заливает окрестности, оповещая о начале нового суетного дня, понемногу просыпаются звёзды, нищие, рабочие: каждый класс занимает своё место в извечной цепи жизни. теперь молодому мужчине вернули телефон. в заведении реабелитационного центра разрешалось звонить, к сожалению, только в строго отведённые часы воскресенья, выходного, прописанного в христианских заветах. день, когда иисус христос вознёсся, перерождаясь, день, когда принято отдавать всего себя отдыху и не браться за новые дела. хэл выучил это не против воли, но без большого рвения поначалу. он не чувствовал желания изучать и становиться частью религиозного общества, но со временем к большому его удивлению чтение молитв и посещение церкви неподалёку стало своего рода традицией, успокаивающей и сосредотачивающей разум. все врачи считали, что заучивание новых истин, отрывков из книг, свежий воздух и общение — это хорошо, тем более что увлечение христианством со временем вытеснило вредные привычки. возможно, это были лишь обязательства для большего ощущения своей причастности: сам саларофф не был аскетом и стремился лишь к знанию, что, кстати, по мнению святого отца было его главным недостатком. здание церкви в лесу, на холме, было словно бы белое пятнышко в беспросветном небе. солнце, пробивающее тучу, хотя сегодня весь день и обещали хорошую погоду. перед тем, как войти, каждый раз хэл повязывают на голову платок, подобно женщине: против этого святые отцы не возражают голову платок, подобно женщине: против этого святые отцы не возражают. по мнению центра этот эффект остаточный и скоро пройдет, как прежде исчезла привычка говорить о себе во множественном числе и называться именем из сериала. исповедь начинается рано и неожиданно для всех: обычно саларов хранит молчание всю службу, а после смиренно возвращается назад, в свою комнату. в мертвенно-серых глазах лишь смирение и тонкая пленка небытия, сегодня стёртая приступом смятения. обычно блаженный прихожанин внезапно смотрит на мир вокруг ясным взглядом, в котором засела прежняя толика неудовлетворённости. — сегодня приходили репортёры запах ладана и тонкая свеча в руках заставляют сознание выйти из привычной разбитости и апатии. всё кажется знакомым... до боли знакомым, если говорить откровенно. отринув свою прошлую жизнь, как просила церковь и больница, хэл с тягостью на сердце вспоминает странное болезненное ощущение в груди. священники про себя отмечают, что это нехорошо: тревожить и так гиперактивный разум актёра казалось опасным, как только сами работники центра допустили утечку? — все говорят... сегодня уже год, как я лечусь от нар... не помню. лечусь здесь. они спрашивали, убивал ли я кого-то — сын мой... — они спрашивают, убивал ли я кого-то. вы знаете? бог знает ответ? — сожалею, но мы не можем помочь... зажги свечу у своего хранителя и помолись лучше за своё здоровье, сын харлам. — хорошо кивок выходит спокойным. словно бездушная, наполненная праздным эпатажем оболочка, хэл двигается к коробке, где лежат перегоревшие экземпляры в полной тишине. бог прощает всех, но даже ребёнку известно, что зажигать те свечи, что уже отгорели — неправильно. нечестно по отношению к людям, что молились за близких и себя, прося благословения.

в храме раздается одна нота.

саларова уводят работники.

снова тянутся бесконечно-длинные дни, наполненные только тестами, головоломками для малышей, групповой терапией. многие открыто говорят, что находиться рядом с хэлом им неприятно и страшно, так, словно бы тот не мог их услышать и осознать. психолог на личной терапии спрашивает о вредных привычках, что провоцируют такую реакцию: саларов делится. ему нравится собирать мох во дворе и подкладывать себе под бок в постели. нравится запах разложения, поэтому он сразу унюхивает клиентов, севших на крокодил, после пытаясь потрогать. но самое худшее, что злит даже самих психологов: харлам не пишет.

от слова совсем.

у него только повторяется штрих за штрихом, маленькие, дрожащие, обычно образующие подобие паутинки, или японского символа на первой строке. это не позволяет заполнять никакие письменные анкеты, даже подпись ставить на контракт о новом сроке лечения. стоящее в углу общего зала пианино наконец ремонтируют после чьего-то срыва, что тоже умножает количество жалоб, потому что всем известно: только посади саларова играть, никто до вечера без применения грубой силы эту махину не сдвинет. палец касается ноты

раз.

два.

и так каждый день с того дня, когда известный актер приехал лечиться: та же симптоматика с невозможностью начать дело. вот только невосприятие музыки гораздо хуже обычного письма, потому что дело тут не в незнании и зацикленности. какие-то отделы памяти непоправимо разрушены. это могло бы исправиться, воспринимай хэл рассказы о событиях, при которых их застали год назад, но слова ударяются о толстенную преграду, не достигая ушей пациента. после нескольких выявленных зон поражения в мозге, решается попробовать экспериментальный метод. — мм... — мистер саларов, сейчас вам будет поставлена песня, вы можете пожалуйста прослушать её? — я не люблю музыку… он пространно отвечает, перебирая морские камушки на самодельном браслете с трудотерапии. этот — его любимый, похожий на малахит с вкраплениями дерева, знакомое перещёлкивание как бы отдаётся в такт заевшей в голове ноте. это причина, по которой хейзел мало говорят и слушают — сложно сосредоточиться когда у тебя в голове и так постоянно какофония звуков. а что самое печальное, название и продолжение не вспомнить — они много раз пытались, повторяя знакомые движения на клавишах.

***

— i will always… — think of you заставка проигрывается несколько раз, заедая: хейз даже злятся, активно выражая тревогу, потому что ощущение такое, словно и так незаинтересованный филип вот-вот встанет и уйдёт. решив устроить вечер ностальгии в пути до ведьминской базы, они не учли одного важного момента: император не будет настолько расслаблен, как в лесу, или в городе. все его мысли занимает только месть, магия, меланхолия, воспоминания о брате и о том времени, когда они только переехали в грейвсфилд. — …почему у вашего шоу такое печальное вступление? — кажется… это было намеком на концовку. в пятом сезоне хейзел уже выросли, но им ненавистна среда, в которой их воспитали. они богаты, успешны… но несчастны. филип, кажется, не понимает ни посыла, ни итога. по вопросительно поднятой брови можно определить скептическое, даже несколько холодное отношение к теме. в который раз сильверстоун жалеют о том, что не изучали историю в своей жизни и понятия не имеют о нравах пятнадцатого века. в памяти всплывает только дата открытия америки колумбом и глупые скетчи из кино, где он, уверенный, что приплыл в индию, пожимает индейцам руки. — твоя семья была небогатой? — этого я не помню. но жили мы скромно, как и все переселенцы… смерть в значении жертвы преподносилась как благо, ибо для того, чтобы проложить дороги и возвести города требовалось куда больше жизней, чем юный мозг мог представить. хейз немного подвигаются, с задумчивым видом кладя голову на плечо спутнику так, что на стареньком телевизоре изображение кажется повёрнутым на сорок пять градусов. под таким углом смешнее видеть собственное лицо, да и легче рассредоточиться. — я много думали об этом… знаешь, о твоей идеологии и почему мне это кажется устаревшим. не хотелось сразу давать ответ, без заготовленной речи. — не в настроении для самоанализа, человек. — я просто хочу сказать это, окей? можешь не слушать. император неопределённо поводит плечом и с тем же отстранённым видом смотрит на сменяющиеся изображения в коробке так, словно бы это песочница, где копошатся карапузы. — мне казалось, что загонять себя в строгие рамки и всю жизнь следовать постулатам — это глупо. в конце концов, зачем жить в клетке, если ты можешь быть свободным? это… моя философия из детства. ощущение запертости на съемочной площадке, запертости дома, даже в собственной роли… я так пытались отринуть всё то, что меня сдерживало просто потому, что от передоза контролем тошнило. ну а ты… император оборачивает голову, с тяжёлым, но внимательным видом изучая выражение лица человека, что сейчас так рассеянно водит глазами по потолку. мысли расплываются с каждой секундой всё сильнее: хейзел не способны долго говорить без того, чтобы не начать нести бред. поэтому виттебейн подает голос. — я — что? — ты был свободен быть кем угодно в другом мире без любых ограничений. такая огромная ответственность и потерянность, ощущение собственной незащищённости, словно бы стоишь посреди болота и не знаешь, где кочка, а где — топь. ты же просто ухватился за то, что знал во время своего детства, наращивая вокруг паутинки всё больше и больше слоёв опыта… заблуждений, правильных решений… — ты считаешь, что я выбрал быть таким? — …ты выбрал путь с конкретными целями, началом серединой и концом. ты убиваешь ведьм, приходишь сюда, убиваешь ведьм тут и умираешь. — наверное, так бы и было, если бы мы не встретились.

***

пациент плачет, но не двигается с места все время, пока играет заставка шоу… как и предполагалось, воспоминания о ситкоме «дом сильверстоунов» — ключ к корню проблемы с постоянными провалами в памяти. ребёнок на съемочной площадке имел доступ к алкоголю и наркотикам, о чём общественность широко оповестили. спустя несколько дней после эксперимента, тогда, когда все вещественные доказательства и записи со старых камер были предъявлены, наплыв репортёров только увеличился. каждый спрашивал врачей об одном и том же: как состояние господина саларова сейчас? как это связано с фактом смерти режиссера и продюссера шоу? убивал ли харлам саларов своих обидчиков и будет ли возбуждено уголовное дело?

а может ли сам харлам дать комментарии?

две недели шумиха не утихает, в это время известный актёр, а теперь и жертва медийного скандала не покидает своей палаты, общаясь в стандартном режиме, но без выходов в церковь. прояснения сознания кратковременные и не совсем регулярные, поэтому сказать что-либо очень сложно. больше всего лечащие врачи, оглядываясь на анамнез, опасались побега и новой ветки потери памяти: спасибо самому харламу, ничего не произошло.

в буквальном смысле.

крышка пианино в залитом солнцем зале приоткрывается, как бы подмигивая, подбивая на то, чтобы снова погрузиться в транс: это то, о чём хэл не оповещает никого из постояльцев и психологов в том числе. приятнее хранить молчание, перебиваемое лишь знакомыми нотами и тихим напевом. теперь он помнит, как снимался, помнит госпожу мун и её мужа, и дочь… городок грейвсфилд с тихими ночами и громкими ночами, полными тусовок, где можно забыться и стать кем угодно кроме себя самого. этого больше не хочется: попытки восстановить память занимают куда больше. больше убегать невозможно.

наверное, всё из-за филипа, ведь правда?

***

— i will always… филип замечает за собой попытки петь мелодию, что недавно играла на их ночи посиделок перед телевиденьем… как неудачно и страшно, но больше он ничего не чувствует: вместе с тем, как зелёные путы проклятья опутывают хэла, воспоминания наваливаются сильнее: сбегая от ответственности, ты не отменяешь того, что сделал, виттебейн. — меня страшит не проигрыш, или победа в финальной битве, хэл… я бы хотел, чтобы ты понимали: до нашей встречи, я был уверен, что здесь, в человеческом мире, моя история скорее закончится, чем засияет по-новому, но теперь я не могу отрицать того, как твой взгляд на вещи поменял меня. я боюсь… захотеть остаться. жить не тем, чему следовал столько времени, ведь это бы убило общий смысл содеянного. я не мог бы смириться с мыслью, что убивал не во имя высшего блага, а лишь из собственной прихоти. каждый день, проведённый в счастье и спокойствии лишь подстёгивал бы мой стыд… — я не думаю, что бог дал тебе жизнь, чтобы потом отобрать ее целиком.

хейзел…

смеющиеся и грустные, задумчивые, потерянные, уверенные в себе, умелые в бытовых вопросах и совершенно невыносимые в мелочах.

хейзел-дырявая-голова и он, манифестация человечества.

итог, который он вычисляет и в который верит в глубине сердца слишком ярко всплывает в голове: жертва еще одной жизни его не спасёт.

не спасёт, пожалуй, уже ничто.

это тот ответ, который он должен держать перед собой: как кстати, что священник, когда-то убедивший юного филипа в его греховности и обрекший на бегство сейчас стоит прямо напротив.

с самого начала… стоило догадаться.

— они не должны вспомнить того, что произошло здесь. таково моё условие. — значит… пожмём руки. *** мелодия заканчивается новым опустошением сердца и тяжестью в голове. никому не объясняя ничего, кроме своего прошлого и роли в сериале, харлам саларов идет на поправку; доктора довольны результатом и приходят к выводу, что шок и проработка травмы свела прежние негативные эффекты на нет. хейзел пьют только воду и зелёный чай, здорово питаются, прогуливаются, учат новые песни на пианино и спокойно разговаривают с другими людьми. по всем параметрам, это академический успех, о котором можно написать хорошую докторскую. ещё через несколько лет юноша, устроившийся поначалу в церковный хор, становится полноправным святым отцом и осядает в келье, только по праздникам выходя, чтобы настявлять, поучать и наблюдать за новыми пациентами клиники. высоко закатившееся поначалу солнце ползёт с горки ещё быстрее: каждый закат в лос-анджелесе отличается золотым часом, в который получаются самые лучшие фотографии. папарацци ещё долгое время будут раскручивать информацию о звезде-убийце, что отдал себя христу и прячется от правосудия. это заминает джабраил и прекрасная мадам ханимун, успешно женившаяся второй раз, что, как отмечают газеты, только омолодило лицо прекрасной леди: пятидесятилетняя леди вечно выглядит на двадцать, посмеиваясь с каждого телеканала. пару раз она посылает харламу фрукты, в основном на день рождения, или какой-нибудь другой праздник-годовщину. тот с равнодушием разглядывает, раздавая яблоки страждущим звездам вокруг. те вроде как перестают так бросаться на того, кого ещё вчера считали неадекватным и неизлечимым. женщины жалуются на сексуальную жизнь, парни на вещества: пару раз хейзел выходит с друзьями, чьих лиц не помнит, на улицу, чтобы помахать их семье и подтвердить, что человек действительно лечится и ему уже куда лучше. это пятьдесят на пятьдесят вранье. какой смысл тащиться в такую даль, чтобы просто сказать два слова и проэкзаменовать члена семьи на предмет неадекватности? в очередной раз хейзел наблюдают подъезжающую машину: у них в общем-то появилась привычка встречать новоприбывших. то ли от жажды свежего воздуха, то ли от внутренней неразвитой клаустрофобии. из черного лимузина выходят красивые охранники в форме и тёмных очах, после чего с пассажирского места спрыгивает маленький мальчик. — здравствуйте, простите, что мы так неожиданно, но тут крайне срочный случай… — о, мэм, не надо волноваться! просто заплатите за курс и мы организуем всё в лучшем виде, можем прямо сейчас! — слава богу… хэл приоткрывает дверь с улицы, задумчиво подступаясь к ресепшену. тетенька в очках сразу узнаёт его, что то ли досадно, то ли льстит: жмёт руку, пока помощники в скором темпе подписывают бумаги и пролистывают контракт «всё включено». мальчик, держащийся особняком, остаётся нем как рыба. — филип, золотце, скажи привет дяде. — я не дядя. хэл. харлам. мальчик с видом собственного достоинства пожимает руку, в то время как мозг саларова изучает лицо юного пациента. каштановые волосы, темные глаза непонятного цвета, одет в какое-то нелепое шмотье. ощущение такое, словно бы он провинциальный мальчонка, а не сын голливудской звезды. — сын? — да нет, воспитанник… мы его взяли, а оказалось, что уже есть пристрастие к наркотикам и травмы кожи. да, солнышко? вот видишь, полежишь тут три месяца и мы тебя заберём, будем приезжать как освободится время, а пока слушайся персонал. филип точно не выглядит так, словно будет слушаться. недовольное выражение и насупленное, гордое молчание тому подтверждение. хэл тихо смеётся и поначалу сам удивляется звуку, неожиданно встречаясь с мальчиком взглядами. — филип виттебейн. приятно познакомиться.