BrBb [Extras]

Было грустно расставаться со своим нынешним пристанищем в Токио. Такое плодородное место. Целый пруд, пестрящий упитанными карпами кои. И это не говоря о богатой истории! Старинное здание недалеко от яркого и наполненного жизнью центра некогда служило публичным домом на радость многим. Затем — с очередными реформами, что так часто приключались в крупных городах, — перевоплотилось в гостиницу. Впрочем, маска целомудренности нового заведения держалась недолго, и очень скоро треснула под напором слушков, что поползли среди бывших клиентов куртизанок. Маска треснула, открывая истинное лицо заведения. Как было на самом деле, уже сказать никто не мог, потому что к тому моменту, как здесь пустил корни Культ Вечного Рая, в стенах этого роскошного поместья, иначе сие четырёхэтажное здание назвать было никак нельзя, уже как несколько лет обосновались какие-то напыщенные сектанты. Самого напыщенного из них, который — вот удивительно, да? — выполнял роль духовного наставника, Доума и потеснил, предварительно разыграв небольшой спектакль, который не только уронил репутацию предводителя секты в глазах его последователей, но и в пух и прах разбил те религиозные идеи, что здесь продвигались. Конечно, можно было бы обойтись и без подобных сложностей, а просто выбрать себе любое иное помещение, однако уж больно Доуме приглянулось внутреннее убранство здешних комнат да коридоров: деревянные рамы и молочные стены, искусно расписанные перегородки, диковинные фонарики под потолком, резные перила аккуратных лестниц. Каждая комната — будто отдельное время года, будто иная часть света, будто потаённый мир, скрытый от глаз простых обывателей. Прогуливаясь по мягко освещённым помещениям, можно было полюбоваться и заснеженными горами, и бескрайними океанами, и цветущими вишнёвыми садами, и огненными вихрями кленовых листопадов, и окутанными туманной дымкой водопадами. А зал-то, главный зал-то был какой! Сердце всего здания, высокой колонной прорезающее все этажи и упирающееся в потолок, украшенный гравюрой с кружащимися ширококрылыми орлами. В этом зале Доума и решил проститься с непродолжительной, но яркой эпохой Культа в Токио. Поставить точку в этой истории. Взмахнуть кисточкой в последний раз, как некогда творили мастера свои живописные картины для этого дома. Только если в их арсенале было множество красок — полученных из растений или созданных из растёртых минералов, — то на руках Доумы была лишь одна. Красная. И её оттенками были алый, багряный, бурый, кровавый. На его руках, на одеждах, на лице. На полу, на стенах и на лестницах. Кровь приятно смачивала его губы, которые растянулись в улыбке предвкушения, как только он уловил приближение. Удивления не было. Вторую Высшую не застали врасплох. Более того, в честь этих дорогих гостей, подбирающихся к его порогу, он и устроил это небольшое пиршество. Кровь лилась, как вино, останки тел Смотрителей усеивали пол, как изысканные блюда. Последние свидетельства того, каким процветающим был его Культ, каким щедрым был сегодняшний пир. Пир для одного. Когда Доума понял, что за его маленьким гнёздышком в Токио наблюдают, он остался не потому, что знал — какой-то кучке истребителей его не одолеть. Он остался потому, что ему было интересно, как далеко это всё зайдёт. Поймут ли они, на чей след напали? Кого пошлют ворошить это гнездо? — О!.. — Доума округлил губы. Вместе с ещё горячей кровью на них смешалось разочарование и удовлетворение одновременно. Миниатюрная девушка и ребёнок? Тот десяток мелких пешек, что окружили их за стенами главного зала храма, он не учитывал. Что бы те ни задумали, в чём бы ни состоял их план, Вторая Высшая отсюда ощущал, что расправиться с ними — как назойливых мух прихлопнуть. Ауры ни в какое сравнение не шли с этими двумя. И всё же… Ребёнок и миниатюрная девушка? — Весьма неожиданный выбор, но я всё равно рад нашей встрече, — Доума радушно улыбнулся, выпуская безвольное тело одной из Смотрительниц храма и позволяя ему сползти со своих коленей на пол. Стеклянный взгляд карих глаз слепо скользнул по замершим напротив фигурам: мальчишка в мешковатой форме и крохотная девушка в очень хорошо знакомом Доуме хаори. Какими же сентиментальными порой могли быть люди. И сентиментальность эта так необычно смотрелась вкупе с неудержимой яростью, которой прямо-таки полыхала незнакомка, скорбящая по той особе с дыханием цветка. Интересно, каково это — испытывать такие сильные и противоречивые друг другу эмоции? Скорбь и ярость. Доуме было бы очень интересно узнать, и очень скоро он получит шанс насладиться этими эмоциями, когда примет эту страдалицу в свои утешающие объятия. Поднявшись на ноги, отчего мёртвое тело с глухим стуком поцеловало татами, Доума развёл руки в стороны в гостеприимном жесте, и добавил: — Меня зовут Доума, и я — основатель Куль… Разлетевшиеся в стороны потоки засвистевшего воздуха ласково мазнули по его щекам и запутались в светлых волосах. Совсем неласково тонкое лезвие клинка вонзилось ему в череп, пройдя сквозь мягкое глазное яблоко и располовинив образ разъярённого Столпа, замершего совсем близко. — Я знаю, кто ты! — выпалила девушка, и голос её так ярко искрился от переполняющих эмоций. — Убийца моей сестры! — Такая быстрая, — будто не замечая торчащего из собственной головы клинка, протянул Доума, отвешивая сомнительный комплимент. — Раз тебе так не терпится пообщаться со мной поближе, так и быть. Будешь первой! Техника демонической крови. Из широкого рукава церемониального облачения, в котором Доума решил отметить свою последнюю ночь в Токио, в его когтистую правую ладонь выпал веер. Мелодично щёлкнул ряд раскрываемых пластин. Огромные аметистовые глаза распахнулись шире. Столп в хаори мёртвой сестры рывком выдернула свой бесполезный клинок и поспешила отскочить назад. Но быстро действовала она лишь потому, что намеренно медлил Доума. Зимние сосульки. Взмах веера мощно закрутил воздух, сбивая крохотную фигурку девушки прямо в полёте. Однако истинная форма техники раскрылась, лишь когда вихри потоков обрели форму ледяных копий, целящихся в поздно спохватившегося мальчишку. Пусть он и был Столпом, но опыта ему, кажется, явно не хватало. Сосульки прошили его форму насквозь, отметая к стене, которая не выдержала столкновения. Как жаль, Доуме очень нравились эти рыжие лисицы, вместо которых теперь зияла дыра. Утратив всякий интерес ко второму Столпу, когда тот с треском провалился в соседнюю комнату, демон вновь обратился к своей противнице. Та уже твёрдо стояла на ногах. — Всё моё внимание — твоё! — возвестил он, обмахнувшись веером, словно спасаясь от жары. — Расскажи мне все свои тревоги, и я приму их, как свои. Восстанавливающийся глаз нещадно жгло, и это жжение с каждой секундой лишь нарастало, распространяясь дальше, проникая глубже. И так стремительно, что Доума сам поразился, не сдержав изумлённого вздоха. На выдохе его загнивающие внутренности повалили наружу, а сражённое судорогами тело согнулось пополам, роняя демона на колени. На каком-то необъяснимом и совершенно глупом рефлексе прикрывая рот ладонью, как если бы это помогло остановить приступ, Доума разразился кашлем. В уголках глаз выступила влага, но, подняв голову, демон всё равно отчётливо увидел, как напряжена девушка, замершая с зажатым в обеих руках клинком. И сколько надежды плескалось в её взгляде, сколько решительности и яростного упоения. Доума снова содрогнулся всем телом, извергая из себя последнюю порцию пропитанной ядом бесформенной каши, в которую превращался изнутри, и хрипло рассмеялся, проверяя, насколько хорошо регенерация справилась с восстановлением голосовых связок. — А в ядах ты действительно хороша! — на сей раз похвала, исходящая от Второй Высшей, была самой что ни на есть искренней. — Но увы… — всё ещё тяжело дыша, Доума, пошатываясь, разогнулся и вновь оказался на ногах. — Против Высшей Луны этого недостаточно. Новые органы набухали внутри, как почки деревьев по весне, и, приятно щекоча, распускались свежими и обновлёнными. Совершенно необыкновенное чувство, отличающееся от того, как вел себя организм, подвергающийся гневу господина Мудзана. Сейчас Доума каждой клеточкой тела ощущал, как регенерация буквально ведёт своё сражение против яда и одерживает победу на этом незримом поле боя. — Попробуй ещё раз, я совсем не возражаю! Если это сделает тебя счастливее, — демон сложил ладони в молитвенном жесте и чуть склонил голову, — и поможет выпустить пар… — Сделает меня счастливее только одно — если я выпущу тебе кишки! И тем не менее следующий удар маленького Столпа действительно пришёлся в шею, отправив по кровеносным сосудам новую порцию яда. О, этот был совсем другой. И когда она успела поменять? А впрочем, неважно, ведь и этот яд — на сей раз леденящий и сковывающий параличом, — тоже не оказался достаточно эффективен. Когда зал наводнили те жалкие истребители, что дожидались своего часа, прячась в соседних комнатах, Вторая Высшая лежал на полу, в луже своей и чужой крови. Лежал обезоруженный — отравительница отняла у него веер, как только стало ясно, что демон обездвижен. В таком положении он мог разве что наблюдать за тем, как к нему, словно рой пчёл, слетается целый отряд. В свете ламп их клинки сверкали подобно жалам — и в самом деле, как пчёлы! Пол сотрясался под топотом десятка пар ног, а верхняя часть корпуса Доумы, подвергшаяся действию яда в первую очередь, уже начала оттаивать. Самый резвый клинок пришёлся на выставленный щитом локоть. Перехватив лезвие катаны оцепеневшего от шока истребителя, Доума дёрнул паренька на себя, и тот собственной спиной принял следующие несколько ударов от товарищей, не успевших вовремя среагировать. Кто-то запаниковал, кто-то призвал не останавливаться. Как будто никого из собравшихся не учили, что в храмах стоит вести себя потише. Веером из левого рукава Доума заставил их замолчать раз и навсегда. И, пока ледяные лепестки лотосов, с размаху сросшиеся с телами оседающих на пол истребителей, наливались жидким багрянцем, Вторая Высшая поднялся на всё ещё ватных ногах и огляделся, оценивая результаты своих творений. — Ах, кажется, я понял, — судя по выражению лица его незадачливой противницы, напускное сочувствие в его тоне действовало не хуже тех ядов, которыми она пыталась ослабить демона. — Ты такая крошечная и слабая, что не в состоянии перерубить шею даже парализованному демону. Вот, для чего ты взяла с собой столько друзей? Доума, ещё минуту назад не в силах шевельнуться, не смог увернуться от нового выпада с той грациозностью, которую бы запросто продемонстрировал, будь его организм чист, а потому клинок, начинённый сменным ядом из ножен, всё же пронзил его грудь в области сердца. Очень умно! Пустить яд в главную мышцу, качающую кровь по всему телу. Быть может, это и принесло бы более ощутимый эффект, если бы регенерация к этому моменту не начала активно вырабатывать иммунитет, всё больше и больше нейтрализуя действие каждого нового яда. — О, не торопись так! — Доума прикрыл веером своё опухшее, болезненно пульсирующее и наверняка посиневшее лицо, чтобы не смущать девушку этой устрашающей картиной. — Уверен, ты захочешь снять памятные вещи со своих друзей, чтобы носить их, как хаори сестры. Я подожду! Или… — демон округлил глаза, видневшиеся над краем веера, а затем и вовсе его опустил, изображая печальное озарение. Указательный палец коснулся губ и задумчиво постучал по ним. — Или ты не считаешь их своими друзьями? Как жаль, ведь они отдали за тебя свои жизни… Немного огорчало, что Столп оставляла почти все его словесные манипуляции без ответа. Да, она вкладывала свой гнев в удары, стараясь так отчаянно, что пот градинами выступал на лбу, а сердце грохотало в груди на пределе своих возможностей, однако Доуме бы так хотелось услышать её мысли, узнать, что творится в этой маленькой красивой голове, под растрепавшейся причёской, тонким слоем кожи и крепким черепом. — Кажется, ничего не получается, — сочувственно вздохнул Доума, в который раз обмахиваясь веером, с каждым новым взмахом увеличивая амплитуду и разгоняя во все стороны мерцающие клубы полупрозрачных холодных облаков, созданных из своей крови. — Это уже пятый, да? И всё никак! Но ничего страшного! — поспешил утешить он. — Ничья гибель сегодня не станет такой же напрасной… Столп попятилась, чтобы избежать подлетающего к ней сверкающего облака. Должно быть, наконец осознала, отчего ещё так дрожат её руки и ноги и почему так трудно дышать. Пока она кружила вокруг своего противника, прямо как та маленькая бабочка в её волосах; пока портила его парадное облачение и впрыскивала яд в рассечённую плоть, Доума не нападал открыто. Всего лишь кутал их обоих в замораживающие облака. Постепенно, мало-помалу, чтобы в пылу своей мстительности, норовя достичь цели, Столп не заметила подвоха. А когда заметила — было уже поздно. Доума сладко улыбнулся, не отрекаясь от попыток разговорить безмолвно свирепствующую девушку: — …как гибель твоей сестры. Знаешь, было невероятно грустно оставлять её умирать в одиночестве, — Вторая Высшая распластал когтистую ладонь по своей груди. — Мне тоже было больно и неприятно. Зато на сей раз всем нам удастся сделать друг друга счастливыми. Но Столп не спросила, как именно им это удастся. Не обозвала его больным ублюдком. И даже не испустила воинственный рёв, прежде чем броситься вперёд. Только губы её сложились в тонкую полоску и побелели, а черты лица преобразились в маску сосредоточенной злости. Девушка сделала вдох, укрощая свои подрагивающие конечности, и вот перед демоном предстала идеальная скульптура, выточенная из камня талантливым мастером. Доума позволил заинтересованному восхищению оживить своё лицо, когда эта каменная форма пришла в движение и в мгновение ока пронеслась мимо, вскрывая его брюшную полость. — Ну и скорость! — возликовал он, разворачиваясь к бедняжке, которая ради этого приёма заставила себя вновь окунуться в сгустившийся туман, переливающийся опасной красотой. — И это с таким поражением лёгких, не говоря о том, какая ты махонькая и слабая сама по себе. Даже твоя сестра не была такой шустрой! Демон тихонько хихикнул, складывая веер, с которого обильно струилась и глухо капала на пол свежая кровь. Низкая фигура в хаори, своим узором отдалённо напоминающем глаза Аказы, повалилась на четвереньки и теперь часто и неровно дышала. Под ней, этой сломленной бабочкой, медленно расползалось тёмно-красное пятно. — Прости, что не убил с одного удара, — направляясь к девушке, сгорбившейся от полученных повреждений, Доума уже не надеялся услышать от неё хоть что-то, но замолкать не собирался. — Я лишь подумал, что тебе было бы приятно хоть на несколько последних мгновений почувствовать себя на месте твоей любимой сестры. Прежде чем освободиться от страданий. Считай это моим тебе подарком, ведь ты так старалась сегодня. Это было великолепно!.. А? Демон чуть приподнял брови, наблюдая за тем, как раздавленная им бабочка заставляет себя расправить крылья и подняться; как вдыхает в свои изувеченные лёгкие воздух, несмотря на то, что со всех сторон по-прежнему кружились крошечными светлячками смертоносные льдинки; как принимает уверенную стойку, несмотря на открытые раны, оставленные острым веером по всему корпусу; и как… Если до сих пор ни в едином слове Доумы не было ни грамма серьёзности, а каждый его жест сквозил беззаботностью игрока, не знающего поражения, то сейчас демон был вынужден отбросить в сторону притворство. Сконцентрироваться на грядущей атаке труда не составляло, а вот предугадать, с какой стороны она случится и куда будет направлен удар, Доума оказался бессилен. Вот теперь — воистину быстро. Дуга развеянных лотосов пронзила летящую к нему фигуру, срезая левое крыло хаори вместе с хрустнувшей в плечевом суставе рукой. Столпа это не остановило, но зато Доума наконец добился своего — зал наполнил крик боли, тут же перетёкший в разъярённый рык. Быстро. И так мощно. Жгучей иглой клинок впился в горло, тут же меняя траекторию движения и пробираясь вверх, вдоль шейных позвонков, сквозь нижнюю челюсть и прямо в мозг. Лишившись возможности свободно двигать головой и наклонить её, Доума скосил взгляд вниз и увидел, как Столп, вложившая в эту атаку свои последние силы, выпускает катану из своих рук и валится назад. Рукой, сжимающей веер, демон подхватил её за талию и прижал к себе, не позволяя упасть. Свободной же он нашарил рукоять клинка и медленно вытянул лезвие из себя, стараясь запомнить это уникальное ощущение в мельчайших подробностях. Крючковатое острие катаны то и дело задевало на своём пути мягкие ткани и цеплялось за раздробленные кости. Яд замедлял регенерацию — пускай и не так эффективно, как в самый первый раз, но Доума всё равно наслаждался этими быстротечными моментами боли. — Видела бы ты себя! — откинув чужое оружие в сторону, он приподнял обмякшую девушку над полом и крепко обнял её уже обеими руками. — Просто потрясающе! Неужели эти эмоции, что ты держала в себе всё это время, смогли придать столько сил даже такой слабой девушке, как ты? Посмотри, как далеко ты зашла! — Доума успокаивающе гладил мягкие чёрные волосы на затылке своей жертвы, которую уже начал поглощать всем своим телом. — Посмотри, от какого груза ты сегодня освободилась, сколько тягот с себя сбросила! Ещё чуть-чуть, и ты станешь полностью свободной и счастливой. Потому что истинное счастье — это отсутствие эмоций. Доума понял это ещё давно, выслушивая бесконечные потоки жалоб и слезливые истории от прихожан, считавших его посланником богов. Их жизни полонились самыми разными эмоциями и переживаниями. Они терзали их, мучили, не давали жить спокойно. Хорошие эмоции были слишком быстротечны, плохие же застревали надолго, раня и медленно уничтожая. Но в такие моменты, как этот, Доума открывал для себя совершенно новые грани эмоций. Потрясающие, неожиданные, желанные. То, что действительно хотелось бы из любопытства испытать, но удавалось, увы, лишь через взаимодействие с носителями этих эмоций. — Скажи, что ты сейчас чувствуешь? — попросил он напоследок, баюкая в своих удушающих объятиях девушку, что начала задыхаться, теряя всё больше и больше своего тела в недрах демонического аппетита. — Мне так хочется, чтобы такая удивительная девушка обрела покой! — Гори… — раздавшиеся далеко под его ухом слова терялись в бульканье затопленного кровью горла, — в аду. Доума прикрыл глаза, фокусируясь целиком и полностью на собственных ощущениях, ожидая уловить, ухватить, поймать хотя бы отголосок того, что так маняще вибрировало в последних словах Столпа. Всякий раз, поглощая своих жертв так, он всё ждал, когда ударная волна их переживаний — будь то сопротивление, ненависть или податливая радость, — захлестнёт и его. А если не захлестнёт, то хотя бы дойдёт фантомным эхом. Увы. И в этот раз тоже — ничего. Только сытость, приятная тесность и растекающаяся по телу горчинка. Может быть, такова на вкус ненависть? Или разочарование? Оставшись наедине с одними трупами, Вторая Высшая огляделся, оценивая масштабы разрушений и перспективы приведения сегодняшнего поля боя в прежний вид. — Что ж, — протянул он себе под нос, по привычке удерживая в голосе весёлые нотки. — Быть может, ещё удастся всё здесь восстановить? Демон усмехнулся этой очевидно глупой затее и зашагал туда, где сиротливо валялся его второй веер. Нет, всё-таки придётся искать себе новое пристанище. Это теперь совсем никуда не годится, да и скоро сюда стянутся зеваки, чтобы вызнать, отчего посреди ночи такой шум поднялся. Привкус горечи всё никак не исчезал. Напротив, как будто бы с каждым новым вдохом становился всё явственнее. Но Доума не беспокоился. Даже если Столп и умудрилась оставить ему прощальный сюрприз, который он не приметил, его организм справится. Привкус горечи всё никак не исчезал. Напротив, с каждым ударом сердца трансформировался во что-то новое: сначала в липкую вязкость, обволакивающую каждый орган, затем в колючую едкость, растворяющую всё на своём пути, потом в кипящую лаву, которая мучительно медленно поползла по пищеводу вверх. Впрочем, даже теперь, когда стало ясно, что его жертва всё-таки оказалась с сюрпризом, Доума по-прежнему не бил тревогу. Каким бы концентрированным и агрессивным ни был яд, это всё ещё не солнце, не клинок ничирин и не воля господина. Кожа горела, а под неё словно мириад крошечных иголок воткнули. Доума наклонился за веером, и мир странно дёрнулся. — Ох, — демон подставил ладонь, ловя повисшее на верёвочке из тонких сосудов глазное яблоко, которое только что выпало из разъеденной ядом глазницы, и потянул, чтобы оторвать и выкинуть за ненадобностью. — Хм… Да что ж это… такое… Последние слова он выкашлял из себя вместе с подкатившими к горлу ошмётками отмерших тканей и в который раз за сегодняшнюю ночь осел на пол. Нет, этот яд был намного, намного сильнее всех предыдущих вместе взятых. Доума буквально, буквально рассыпался на глазах — он это не только чувствовал, но и видел. Видел, как тает кожа на руках и выпадают когти. Видел, как на его разорванное верхнее облачение шмякается влажными сгустками месиво, ещё секунды назад бывшее его лицом и шеей. То же самое, по крайне мерзким ощущениям, происходило и под одеждой. Однако ещё Доума видел иное — как регенерация продолжает работать, несмотря ни на что. Да, медленно, да, не поспевая, но демоническое самоисцеление, унаследованное с кровью господина, не останавливалось ни на мгновение. Он выживет. Пускай это сопротивление яду и его подавление займёт чуть больше времени, но он выживет. Лениво захлюпала, а затем отвалилась левая рука — это размякшее локтевое соединение не выдержало её веса. В единственном глазу, на неполное восстановление которого еле-еле хватало регенерации, всё двоилось. Всё было, как в тумане. В этом же тумане — какие-то странные звуки. Стук сердца. Ровное дыхание. Всё ближе и ближе. Доума отпрянул в сторону. Резко. За долю секунды до того, как воздух, которым он только что дышал, рассекло острым лезвием. Сложенный веер боковой пластиной из драгоценного металла блокировал второй удар, дав обоим противникам короткий миг, чтобы оценить ситуацию. Мальчишка Столп, которого ещё в самом начале Доума своей техникой обезвредил — вернее, думал, что обезвредил, — отскочил назад, скрываясь в густом тумане, оказавшимся совсем не плодом воображения Доумы. А сам же Доума тоже терять времени даром не стал. Времени этого было и так катастрофически мало. Ослабшие кости правой руки уже начали страдать от отдачи. Отделившейся от его тела плоти на создание Бодхисаттвы должно было хватить. Правда, в качестве исполнения техники и в её результате были некоторые сомнения, учитывая состояние Второй Высшей и тот факт, что плоть была поражена ядом. Однако Доуме не нужны были все возможности его самой мощной техники. Ему не нужно было окунать выжившего Столпа в замёрзшие воды, чтобы экстремально низкими температурами уничтожить того окончательно. Всё, что Доуме сейчас было необходимо — это создать статую. Достаточно большую, чтобы закрыться ею и отвлечь противника, припугнуть его, заставить поверить, что ожидается серьёзная атака. И пока мальчишка будет снова прятаться в своём тумане, просчитывая новую тактику, Доума получит шанс сбежать. Старый пол затрещал под весом разрастающегося вширь и ввысь ледяного изваяния: его плечи сбили несколько лестниц, а основание заковало в ледяную тюрьму тела погибших ранее. Было бы отлично, думал Доума, плохо слушающимися пальцами выводя своей кровью имя Четвёртой Высшей на татами перед собой, если бы Бодхисаттва точно так же придавил и мальчишку Столпа, но тот, в отличие от своей предшественницы, был действительно быстрым. Он уклонился от всех ледяных сосулек Доумы в самом начале. И не просто уклонился, а рассчитал всё так, что несколько из них угодили в его мешковатую одежду, не задев при этом важных органов и частей тела, из-за чего Вторая Высшая и решил, будто проблема решена. А тот факт, что мальчишка не давал о себе знать вплоть до самого конца, указывал ещё и на то, что это и был их изначальный план. Столп-бабочка изначально знала, что умрёт. Или была готова умереть. В этом замысел и состоял. Её тело и служило той самой дозой яда, которая должна была ослабить Вторую Высшую настолько, чтобы второй Столп нанёс решающий удар. Он должен был догадаться об этом ещё в тот момент, когда на него накинулись те рядовые истребители. Но сейчас сокрушаться об этом не было никакого смысла, равно как и надеяться на то, что замершая посреди зала исполинская статуя насмерть придавила живучего Столпа. — Накиме, — хрипло позвал Доума, склонившись над выведенными кровавыми штрихами. Первый удар по струнам бивы — далёкий, словно из другого мира — распахнул перед ним двери, возникшие прямо из воздуха. И в открывшемся дверном проёме действительно виднелся он, другой мир, в который Доума и устремился, спотыкаясь о собственные ноги и путаясь в одежде, казавшейся теперь непомерно широкой и неудобной. Со вторым ударом — громким и отчётливым — двери захлопнулись, и последнее, что Вторая Высшая успел увидеть перед тем, как Крепость Бесконечности полностью поглотила его в свои недра, было окроваленное лицо мальчишки. Или это была не кровь? Где-то Доума уже видел нечто похожее. Где же?.. Ах, кажется, похожие отметины имел Кокушибо-сан.