Исключение

      Светлые волосы с золотистым отливом покрылись пятнами крови. Руки затекли и пальцы неприятно покалывало, мышцы на спине мерзко сокращались, вызывая желание содрать кожу. Вокруг была тягучая темнота, и в воздухе витал затхлый запах мяса, а голова, казалось, была готова разойтись по швам. Уши уловили незнакомую речь вдалеке. Двое мужчин, наверное чуть старше двадцати пяти. Голоса у них были, прямо скажем, прокуренными и хрипящими.       — Как там наша спящая красавица? — пробурчал мужчина, неприятно посмеиваясь.              — Пойдем посмотрим, — ответил ему второй, поддерживая гадкое гоготание.       На метафорической приборной панели замигали все лампочки и начали издавать беспорядочный писк. Инстинкты кричали, нет, раздирая глотку взвывали, — беги. Жаль, что инстинкты и лампочки не могли подсказать, что, блять, делать. Руки не двигались, ноги тоже наотрез отказывались шевелиться. Ещё и эта темнота, кажется, если включить свет, из углов начнут выскакивать всякие твари.       Кто бы знал, что эти твари вполне похожи на обычных людей.       — Ну, привет, малыш. — Раздалось над ухом, что заставило поёжиться, вздернуть плечи, задергать пальцами. Вот только, это ни черта не помогало, — Любишь поиграть? Мы ещё поиграем, ты не бойся. — Голос всё такой же гадкий, как дёготь, который заливают в уши.       Вспышка. Кажется, с глаз сняли повязку. Спустя несколько мгновений, когда глаза привыкли к свету, взгляду открылась комната без окон. Только свет одинокой лампочки, на проводе свисающей с потолка, подсвечивал частички пыли, летающие в воздухе. В дверном проёме была видна ветхая лестница наверх. Подвал получается.       Отлично, теперь посижу в подвале. Как там это, killing me softly...       — Как спалось? — Уже можно было лицезреть одного из них, другой, кажется, стоял за спиной. Коренастый и серьёзный парень крутил в руках нож бабочку, глаза у него жестокие и, по цвету напоминающие ил в болоте, — Хёнджин, так ведь?       Озвученное собственное имя резко выдернуло из мыслей, заставив глаза метаться из стороны в сторону. Страх выдавил из лёгких весь воздух, оставив там, только нарастающее чувство тревоги.       Страх настолько сильный, инстинктивный, животный, заставлял вжаться в стул. Казалось, что если надавить немного сильнее, древесина поддастся и можно будет убежать.       Только вот, куда бежать?       Пока Хёнджин в панике осознавал произошедшее, его недоброжелатели не на шутку разозлились из-за того, что смазливый городской парень их игнорирует. "Не выражает достаточно уважения". Один из них, тот который назвал его по имени, схватил Хвана за волосы на затылке и ударил коленом прямо по лицу. Бить привязанного к стулу человека — ахуительно честно и благородно.       На чистоту, даже если бы Хван не был связан, всё равно он не ровня этому мужчине на стероидах или, что там принимают, чтобы нарастить мышечную массу.       Кровь хлынула из носа, Хёнджин наклонил голову, тяжело дыша. Багровые капли падали на светлые брюки и расползались незатейливыми узорами.       — Я тебе вопрос задал.       На мужчину устремились полные злости глаза, в которых читалось что-то нецензурное. Последнее, что ты должен делать при похищении — это слать нахуй похитителей. Но взгляд — это совсем другое.       — Да, я Хёнджин, — хрипло ответил юноша.       "Как жаль, что я Хёнджин. Был бы я кем-нибудь другим, мне бы сейчас не приходилось сидеть в подвале и считать секунды до своей смерти", — мрачно подумал Хван и втянул воздух ртом, слизывая с губ кровь.       Тут же последовал новый удар. На этот раз в живот, он тяжело закашлялся и согнулся настолько, насколько это было возможно в условиях связанных рук и ног.       — Это за такое уродское имя. — Сцедил сквозь зубы мужчина, — Твоя мамаша не могла ничего лучше придумать?       Внутри всё кипело ещё до оскорбления матери, но Хёнджин, кажется, уже взглядом прожигал в нём дыру. Злость разгорелась с новой силой, сжигая Хвана изнутри, заставляя глаза наполняться ненавистью всё больше. Он стиснул зубы, они издали жуткий скрип, всё внутри кипело, что, казалось, вот-вот из ушей пойдет дым.       Мужчина заметил этот взгляд. Он уже видел его раньше, так жертва смотрит на хищника в последние мгновения своей жизни, когда в крови много адреналина, чувство страха исчезает, и жертва готова броситься в схватку, забыв про ощущение нависшей угрозы, отринув страх.       Броситься в последнее сражение за жизнь. Сильный живет, слабый умирает. Это всегда заканчивается одинаково. Смерть всегда ожидает где-то рядом. Она ждёт, когда ты потеряешь хватку, отвлечешься, чтобы неожиданно напасть со спины.       Тогда-то всё и заканчивается.       — Чанбин, если ты закончил, — послышался голос из-за спины, — нам пора. Дела не ждут, братан.       Сколько раз Чанбин уже это видел? Десятки? Сотни? Сложно сказать точно, но он навсегда запомнил этот предсмертный взгляд. Он не жалостливый, не умоляющий, в нём нет страха. В нём только горячая злость, ненависть ко всему, отвага и решимость.       — Ты иди, я хочу кое-что сделать, — Чанбин бросил полный отвращения взгляд на Хвана.       — Воу, полегче, — усмехнулся второй мужчина, — только трахать без меня не начинай. Тоже хочу присунуть.

***

      Феликс держал смартфон трясущимися руками, закусывая губу в попытке не закатить новую истерику. Его сердце металось, как птица в клетке, без всякого понимания, что Феликс на самом деле чувствует и, что он должен чувствовать.       Казалось, что Хёнджин не настолько для него близок, чтобы так сильно переживать из-за новоиспеченного соседа по общежитию.       Может быть дело было в Чанбине?       Точно нет.       Тогда оставалось только признать, что Хёнджин стал для него особенным.       "Хёнджин стал его слабостью", — мысль предательски защекотала нервы. Чувство вины с новой силой захлестнуло его, уничтожая всякую надежду на светлое будущее. "Если бы я его предупредил...", — подумал Феликс.       Думать — это откровенно хуевая затея в случае Ли Феликса.       На экране телефона была фотография. Повергающая в ужас фотография, которая без сомнений могла бы стать победителем в номинации "Абсолютное Отчаяние".       Настолько точное отождествление человеческих страданий и представить было сложно. Хёнджин, привязанный к стулу, в кровавых разводах, полностью исполосованный тонкими порезами. Кожа не была настолько сильно изуродована, но вот такие раны могут долго не затягиваться, шрамы точно останутся, а ещё от потери крови умереть в таком положении — очень легко.       Только если Хёнджин не нужен им живым.       "Зачем он нужен им живым?" — гулким эхом прокатилось в голове Феликса, потому что насколько он помнил, Чанбин не выдвинул никаких требований.       Почему?       Лицо Хёнджина видно не было, "оно и к лучшему", — мысленно заключили все присутствующие, только подбородок, по которому текла кровь. Точнее, можно предположить, что она когда-то текла. Сейчас, это две засохшие темно-красные дорожки.              Сдерживаться уже было невозможно, эмоции бурлили внутри, но не собирались постепенно вырываться наружу. Накопительный эффект в действии.       Феликс разрыдался с новой силой, громко поскуливая. Сынмин скривил губы и закрыл лицо ладонями. С губ Минхо слетело что-то нецензурное. Бан Чан молча смотрел в одну точку. А Чонин...       Чонин потерял сознание.       — Нам нужно как можно скорее решить, что делать. — Резюмировал Бан Чан, слегка рассеянно и ошарашенно, — Мысли? Идеи? Предложения?       Он бегло окинул взглядом присутствующих без всякой надежды, что люди в таком состоянии смогут выдать что-то конструктивное, но надежда — это последнее, что у них оставалось. Поэтому выбирать не приходилось.       — Нам срочно нужно вернуться в Корею. — Твёрдо ответил Сынмин, будто вынося приговор.       — Чтобы что? — воскликнул Минхо, — Во-первых, мы можем не успеть до того как... — Он бросил взгляд на Феликса, который взглядом умолял не произносить это вслух, — Вы поняли. Во-вторых, у нас не такая большая... — Он помедлил, подбирая слова, — Сфера влияния. Что мы сделаем Чанбину? Погрозим пальчиком? Отругаем и пожалуемся родителям?       Слава Богу, голос разума ещё в себе. Слава Богу, он может думать рассудительно.       Спасибо, Боже, за Ли Минхо.       — Обратимся в полицию, — обреченно пробормотал Бан Чан, — нам больше просто ничего не остается.       Ожидаемо, Бан Чан уже успел обвинить себя в случившемся.       Клуб перманентно виноватых, блять.       Потому что он решил не уговаривать Хёнджина ехать с ними, потому что он боялся надавить, потому что не был достаточно настойчивым, когда предложил подкинуть Хвана до дома друзей его родителей.       — У... Чанбина... — Задыхаясь от слёз, бормотал Феликс, — у него есть свои люди там.       Кто бы сомневался, что у бывшего парня Ли Феликса связи в полиции, а после произошедшего кажется, что он вообще глава тайного мирового правительства. Феликс пытался отдышаться, пока Бан Чан поглаживал его по спине, пытаясь успокоить.       — Я сделаю один звонок. — Минхо встал с дивана и отправился в свою спальню, взгляд у него до ужаса решительный и строгий, — успокойте Феликса и позаботьтесь о Чонине. — Рекомендация больше похожая на приказ.       — Пиздец. — Шумно выдохнул Сынмин, — Тотальный пиздец. — От словарного запаса, если такой вообще подразумевался, в условиях стресса не осталось ничего.       Только красноречивое "пиздец".       И никто не торопился с ним спорить, это был самый настоящий пиздец. Сомнений не оставалось, никто, кроме Минхо разумеется, не понимал, что делать.       Даже Бан Чан, который готов взять на себя ответственность буквально за что угодно, решить буквально любую проблему, разобраться с каждым проявлением несправедливости, сейчас сидел, подпирая голову руками, смотря куда-то под ноги в абсолютном ступоре.       Даже Сынмин, который всегда мог придумать нестандартное решение проблемы, изобрести велосипед и паровой двигатель внешнего сгорания заново, будто такого никогда и не существовало, сейчас стоял, опираясь на стену, в упор смотря на Феликса который грызет себя изнутри.       Даже Чонин, обычно стойкий и непробиваемый, который может подать руку помощи не смотря на масштаб передряги, в которую мог вляпаться его друг, сейчас лежал на диване без сознания.       Даже Феликс, который был твердо уверен, что уже ощутил на себе все тяготы жизни и, казалось, мог преодолеть что угодно, не мог перестать плакать.       Даже Минхо, который привык справляться со всем один, ищет помощи у других.