Война, которая никогда не заканчивалась

Hold on (Acoustic) chord overstreet Солнце медленно встает из-за горизонта, начиная новый день. Оно поднимается не спеша, с каждой минутой все выше отдаляясь от кромки земли, что люди называли концом Света. Лес, за которым еще скрывается солнце, пробуждается, наполняя воздух множеством звуков. Они успокаивают. Здесь хорошо. Спокойно… Деревянная дверь, что ведет в небольшой домик, открывается. Слабый скрежет несмазанных петель разносится по округе, пропадая в звуках леса и тихом журчании ближайшего ручья, что впадает в огромное озеро за поляной. На небольшую веранду, что идет вдоль стены домика, выходит женщина. На вид ей не больше пятидесяти. Она подходит к одной из деревянных опор, что держат крышу, и облокачивается о нее. Она улыбается. Мягко. Широко. Ее каштановые волосы убраны под белый платок, но пара прядей все же спадают на лицо. Грейнджер сразу узнает ее. Такие лица не забываются. — Мама, — на выдохе произносит Гермиона, стоя все это время напротив дома. Женщина улыбается еще шире, хотя, казалось бы, куда еще… В уголках ее глаз появляются множество морщинок. Но она все та же. Гермиона прикусывает нижнюю губу. Ее руки дрожат, а на глазах появляются слезы. Она не сдерживается. Идет к ней. Сначала медленно, но с каждым шагом все быстрее, пока не начинает бежать. И ее мать спускается по лестнице. — Мама! — выкрикивает она, бросаясь в материнские объятия и зарываясь носом в ее шею. От нее пахнет точно так же. Гермиона сильнее стягивает в ладонях светлый свитер матери, боясь, что она исчезнет. Мать обнимает ее. Легко. Почти незаметно. Гладит по спине, нашептывая слова утешения, пока Гермиона плачет. Женщина на полголовы ниже самой Гермионы, но девушка не замечает, лишь немного сгибаясь в спине. — Тише. Тише, девочка, — шепчет ей мать. — Все хорошо. Гермиона давно не чувствовала себя так свободно. Так легко. В голове нет тысячи мыслей, и они не вертятся в подсознании, заставляя мозги работать. Ей так легко, что кажется она может взлететь. Просто потому что может. Здесь нет ни боли. Ни печали. Нет страха, из-за которого она просыпается по ночам или не может уснуть вовсе. Здесь тихо. В объятиях матери как никогда спокойно. …держись, Грейнджер… Слезы стекают по ее лицу, оставляя за собой соленые дорожки. Гермиона всхлипывает. И мать прижимает ее к себе еще сильнее. Рядом журчит ручей. Он холодный. Горная вода там никогда не бывает теплой. В лесу раздается пение дроздов, похожее на музыку, что производит человек на флейте. …все будет хорошо, Миона… Девушка отстраняется от матери и смотрит в зеленые глаза, что темные будто болото. Гермиона пытается вспомнить, когда видела ее в последний раз и не может. Вроде это было очень давно. Еще до войны. Когда она наложила на них Обливиэйт и заложила желание путешествовать по Австралии. Это было в другой жизни. Так ей кажется. Гермиона чувствует, как руки матери убирают слезы с ее лица, нежно гладят впалые щеки. Она скучала по этому. Теперь она понимает. Мерлин, как же она оказывается скучает. Дверь со скрипом опять открывается, и Гермиона смотрит наверх. Уильям Грейнджер ласково улыбается, стоя в проходе. — Папа, — тихо произносит Гермиона и улыбается словно маленький ребенок. — Привет, Гермиона, — также тихо произносит ее отец и, пройдя пару шагов, спускается по лестнице. Миссис Грейнджер отдаляется от дочери, позволяя той обнять отца. — Боже, ты так выросла, — произносит тучный мужчина с бородой и черными, как смоль, волосами. Он почти впечатывает Гермиону в свою грудь. Гермиона чувствует, как сзади подходит мама и обнимает ее со спины. — Я так по вам скучаю, — говорит она куда-то в грудь отца, так, что вязанный свитер почти проглатывает все слова. Где бы она ни была, Гермиона не хочет отсюда уходить. Она не может. Плевать на все. Она останется здесь. Где бы это здесь ни было. Останется с родителями. …пожалуйста, Гр… Гермиона… Некоторые люди хотят жить. Некоторые не понимают, что значит «жить». А некоторые так никогда и не начинают. Чаще всего мы хотим жить, когда уже никогда не сможем. За секунду до того, как наши глаза навсегда закроются, а сердце сделает последний толчок крови по венам. За мгновение до того, как наш мозг полностью отключится. Многие люди хотят жить лишь когда понимают, что больше они не смогут. Мы часто думаем, что жизнь длинная, и мы все успеем. Мы забываем жить в моменте, рассчитывая непонятно на что. Люди часто просто забывают жить. В этом мире не должно быть большего счастья, чем просто жить. Особенно когда вокруг тебя идет война. Мысль о жизни должна быть единственной, что держит тебя за руки и связывает, заставляя идти вперед. Но… Даже если все наши сказания о Рае правдивы. Даже если после смерти нас ждет покой. Даже... если… Даже тогда. Но даже самые сильные порой проигрывают… …борись, слышишь… — Девочка моя, — шепчет Уильям в макушку дочери. — Ты должна идти, солнышко. Гермиона начинает мотать головой, не соглашаясь. Тихо шепчет простое «нет», что срывается с губ, пока руки родителей обнимают ее с двух сторон. Она хочет быть с ними. Здесь… Ведь там. Там, откуда она пришла, их больше нет. Там только боль и холод. Гермиона Грейнджер больше не хочет туда. — Мы всегда будем рядом, солнышко, — произносит Джин Грейнджер. — Можно… я еще немного побуду… здесь? — Только недолго, — ласково отвечает отец. Говорят у каждого человека есть свой Рай. Место, которое создано в его голове и хранит его покой. Кто-то умеет иногда туда приходить, а кто-то даже не знает о его существовании. Гермиона Грейнджер никогда не верила в Бога. Родители не крестили ее и никогда не водили в церковь по воскресеньям. Она читала Старый и Новый Завет только ради знаний, так же, как и Коран, курсе на четвертом. Она всегда хотела знать все. Но ни одна книга не подготовила ее к жизни. Ни в одной из них не было написано, как смириться с чьей-то смертью или как начать убивать без зазрения совести. Никто не говорил, как воевать в семнадцать лет с людьми, чей опыт во много раз превосходил твой. Почему это не было написано в книжках, которые она читала? Она никогда особенно не понимала людей и детей, что сражались во Второй Мировой войне. Только факты и цифры. Теперь понимает. Но сейчас… Находясь где-то в месте, куда, видимо, ее еще не отпускают, она не думает ни о чем. Гарри разговаривал с Дамблдором на вокзале Кингс-Кросс, а она встретилась с родителями, которые умерли два года назад. Она не смогла. Не смогла защитить их тогда. И видеть их. Снова чувствовать их прикосновения, заставляет ее ломаться. Гарри говорил, что она стала слишком черствой из-за войны. Что уроки со Снейпом, а потом с Малфоем сделали из нее машину для убийств. Гермиона никогда не сопротивлялась. Ей незачем больше жить. …пожалуйста, ты нужна… Она сидит на крыльце, опустив голову на мускулистое плечо отца, и наблюдает за тем, как солнце медленно приближается к закату. Там, за небольшими горами, что виднеются за озером, небо начинает приобретать красный оттенок, склоняясь к завершению дня. Ветер лишь слегка колышет кроны деревьев, заставляя макушки пританцовывать под его мелодию. Гермиона делает новый глубокий вдох, что наполняет легкие кислородом. Воздух здесь оживляет. Губы неловко строятся в улыбку. Она давно так не улыбалась. Может сосчитать количество искренних улыбок за последний год на пальцах двух рук. Все. Где-то, в дальнем уголке ее неустанно работающих мозгов, держится мысль, что она обязана отсюда уйти. Что в ее голове есть информация, которая позволит Ордену наконец победить. Где-то там… Но как же не хочется… …мы все скучаем, Миона… — Солнышко, тебе пора, — произносит Уильям, смотря на почти зашедшее за гору солнце. — Мне страшно, — тихо проговаривает Гермиона. — Мне очень страшно. Она прикусывает нижнюю губу, боясь, что вырвется очередной плач. Быстро моргает, стараясь убрать мокроту́ с глаз. — Ты нужна им, Гермиона, — ласково произносит Джин Грейнджер, смотря на дочь. — Ты нужна своим друзьям. — Почти никого из них не осталось. — Гарри с тобой. Джинни. Даже твой заносчивый хорек, — с усмешкой выдавливает ее мать, и Гермиона не сдерживается от смешка. Она уже привыкла, что эти трое — единственные кто остались. Самые близкие к ее сердцу, но все равно за его пределами. Просто потому, что так проще. Просто так надо. Потому что жизнь — потом. После того как все это закончится. Это же должно закончиться? — Тебя ждет долгая жизнь, Гермиона, — произносит ее отец, и Гермиона делает свою хватку на его руки сильнее. — Насыщенная и прекрасная. — Откуда ты знаешь? — Мы все знаем, — отвечает за отца мать. Гермиона встает с лестницы медленно. Почти не дыша, делает шаг вперед, отходя от небольшого домика. Солнце уже почти скрылось за горой, оставляя за собой лишь полоску красного цвета, погружая горную местность и лес во власть темноты. Спокойной и совсем нестрашной. Темноты, что обволакивает в свои объятия и наполняет, а не пытается разодрать на маленькие кусочки. Почему-то здесь темнота убаюкивающая. Девушка делает еще два шага вперед. К той полоске света, что ждет ее впереди. — И запомни, — доносится ей в спину голос отца, — не жалей мертвых, Гермиона. Жалей живых. Особенно тех, кто живет без любви. Она нервно сглатывает, когда слезы срываются с ее глаз, и она прикладывает все усилия, чтобы не развернуться и не броситься к отцу в объятия. Чтобы раствориться… Чтобы остаться. — Мы всегда будем рядом, солнышко, — слышит она нежный голос матери и улыбается. Я знаю, мамочка. Знаю. — Живи, Гермиона. Ради нас. Ради себя. Полоска света растворяется, стоит Гермионе сделать еще пару шагов по направлению к озеру. Озера больше нет. Слева не доносятся звуки журчащей воды, что текла по горной реке. Больше ничего. Лишь темнота. Живи, Гермиона. Живи.

***

4.07.2002 Боль. Первое, что она ощущает — боль. Не резкая, но тягучая, та, что сковывает, запутывая в своих веревках и не отпускает. Она не пульсирует, но не дает даже пальцем пошевелить. Она ноет, заставляя тело сопротивляться и не давая расслабиться. Она изматывает. Гермиона пытается разомкнуть глаза, но веки кажутся слишком тяжелыми, чтобы пошевелиться хоть на миллиметр. В горле саднит так, что она едва может сглотнуть вязкую слюну, что скопилась во рту. Она пытается промычать. Хоть что-то, чтобы подать знак о том, что она жива. Она ведь жива? Да? Ее спасли? Наверное… Гермиона не знает, что произошло после последнего брошенного в нее заклинания. Она не помнит даже, сколько дней провела там. Или может часов. Минут? Она не знает. Понимает только, что достаточно. Теперь она со своими. По крайней мере, Гермиона надеется, что с ними. Девушка пытается заставить свои мышцы работать, хоть капельку, но те не подчиняются словно инородны ее телу. Она устает слишком быстро, когда мрак снова проникает в сознание, унося и давая ей блаженный глоток спокойного сна. В этот раз, это действительно спасительный сон. В нем нет ни тьмы, ни боли.

***

8.07.2002 Спустя время она опять просыпается, но вокруг все та же темнота, что скрывает ее за закрытыми веками. Гермиона вновь пытается открыть глаза, но попытка не заканчивается успехом, и она лишь протяжно выдыхает сквозь едва открытые губы. С ее губ слетает протяжный стон, и она чувствует, как кто-то кладет свою ладонь поверх ее руки. Легко, почти не касаясь. Видимо боясь сделать больнее, чем та боль, что и так проникает в каждую частичку тела. Она не уходит… Боль все так же распространяется по телу, сжимая в свои оковы, словно надоедливый сорняк на участке. От нее нет спасения. Ничего не помогает. Зато, это напоминает ей, что она жива. Гермиона усмехнулась бы с этой мысли, если бы могла.

***

16.07.2002 Когда наконец ей хватает сил открыть глаза, вокруг нее все та же темнота. Но она точно знает, что теперь глаза открыты. Чувствует, как воздух остужает засохшие роговицы. Она не знает, сколько времени прошло с момента… с момента всего. Не знает. Не хочет знать. Ее голова приподнята благодаря пуховой подушке, так что, она может видеть свое тело, когда глаза приспосабливаются к помещению, она понимает, что рядом на тумбочке стоит ночник, от которого падает теплый свет. Его достаточно, чтобы она увидела свою кровать и собственное тело, что наполовину спрятано под покрывалом. Левая нога полностью торчит, и одеяло местами топорщится там, где его убрали, скатав немного. На ее ноге какое-то черное сооружение, что идет от бедра до самой щиколотки. Гермиона вспоминает, что видела такое однажды в парке, когда гуляла с отцом. Мужчина сидел на скамейке, положив ногу, точно в такой же штуке, на нее, а рядом лежала пара костылей. Гермиона сглатывает и прикусывает сухую губу, когда звук дробящихся костей разносится внутри ее головы, и она вспоминает ту боль. Резкую. Сильную. Такую, что вышибала насквозь. Девушка горько усмехается, продолжая исследовать свое тело дальше. Руки лежат по бокам. Они замотаны почти до самого основания. Тугие повязки сковывают движения, и Гермиона проклинает эти бинты. На пальцах, всех десяти, какие-то непонятные штуки, со стороны похожие на железки. Гермиона пробует пошевелить хоть одним. У нее получается слегка приподнять указательный палец правой руки, но резкая боль, что возникает почти сразу же, заставляет замереть и сделать глубокий вдох сквозь сомкнутые зубы. Ее глаза непроизвольно расширяются. Гермиона больше не решается пошевелиться. Будет больнее. Она знает. Девушка пытается забыть это. Уснуть, лишь бы больше не смотреть на собственное тело, понимая, что с ней произошло. Ее похитили. Ее пытали. Спасибо, что не изнасиловали… Мерлин, она действительно благодарит их за это. Наверное, это один из тех моментов, когда она вновь понимает, что старой Гермионы Грейнджер больше нет. Нет уже давно. Война меняет людей, Гермиона понимает это на собственной шкуре. А может, кто-нибудь кинет в нее Аваду, и это закончится? Пожалуйста…

***

18.07.2002 В третий раз ее сознание пробуждается в тот момент, когда Мадам Помфри, почти единственная из ее старых знакомых преподавателей в Хогвартсе кто еще жив, что-то делает с ее руками. Старушка что-то напевает себе под нос, ласково проводя тряпками по ее левой руке. Что бы она ни делала это охлаждает и как-то успокаивает. Гермиона делает едва заметный вдох и улавливает нотки бадьяна в воздухе. Поппи выглядит все так же. Только, может, серых волос у нее стало в разы больше после этих лет, что она видела лишь трупы да разорванные тела. С меньшим к ней больше не ходили. Для мелких царапин, которыми называли переломы и глубокие раны, были сестры Патил, которые за это время успели научиться целительству почти с нуля. Гермиона улыбается, но чувствует, что улыбка выходит измученной и совсем не такой, как она привыкла. Мышцы лица сопротивляются, и уголок губ дрогает, когда кожа вокруг ближайшего шрама начинает растягиваться, принося неудобства. Когда Поппи наконец замечает настороженный взгляд карих глаз Гермионы, женщина замирает. Она пронзительно смотрит своими голубыми глазами, проникая куда-то далеко. Гермиона ловит тот момент, когда ее взгляд наполняется жалостью, и она отскакивает, прикрывая рот рукой. Женщина начинает суетиться, видимо, когда осознание доходит до нее. Гермиона лишь наблюдает за ней в диапазоне, что дают ей глаза. Зрачки мечутся следуя за тонкой фигурой в белом фартуке. Гермиона слышит, как захлопывается за женщиной дверь, ее шумные шаги дальше по коридору. Гермиона пытается повернуть голову, но не может. Она уже начинает привыкать к тому, что не может абсолютно ничего. Сейчас, в свете дня, Гермиона наконец может немного разглядеть комнату. Гриммо, понимает она, когда замечает схожий этому дому интерьер. Темный. Мрачный. Наполненный темным деревом и страхом. Гриммо — один из их базовых домов, что еще целы. Есть еще два, но сейчас Гермиону это не волнует. Кроме этой тройки еще десятки скрытых для операций и прочего. Она была почти во всех. Но Гриммо всегда был ее любимым. Теперь она слишком хорошо вписывалась в темное убранство бывшего дома Блэков. Еще чуть-чуть и можно было бы подумать, что настоящая хозяйка здесь она. Выдающиеся магические способности, прирожденная окклюменция и легилименция, как потом выяснилось, плюс еще и эти чертовы кудри, которые напоминали одну из Блэк. С ее ракурса она отлично может видеть конец дубовой кровати, цвет которой совсем немного напоминает черный, большой книжный шкаф, полки которого сейчас забиты непонятными склянками и бутылками, стоит прямо рядом с резным окном, сквозь которое Гермиона видит небо. На улице, к ее удивлению, хорошая погода. Она смотрит на кристально чистое небо, и ее губы непроизвольно складываются в улыбку. Гермиона даже не хочет представлять, как теперь та выглядит. Она и так редко улыбается. — Гермиона! — с почти криком в ее комнату врывается Гарри — мать его за ногу, — Поттер. Гарри… Парень чуть не влетает в ее кровать, падая на колени подле нее и аккуратно беря ее ладонь в свои руки. Ей больно, но она сдерживается от стона, когда замечает слезы на щеках друга. Пускай он думает, что я в порядке. — Гарри, — ее голос похож на хрип, и слова еле слышны, но Гарри слышит. — Тссс, молчи, Гермиона. Тебе нужно молчать, — он смотрит на нее своими изумрудными глазами, что блестят из-за такого количества слез, что скопились в них. — Ты жива, — на выдохе произносит он. — Теперь все будет хорошо. — Мистер Поттер, отойдите от нее, вы делаете ей больно, — Гарри переводит взгляд на ее руку и медленно опускает, шепча тихое «прости». Поппи почти отрывает его от кровати, заставляя встать на ноги. Мадам Помфри подносит какой-то флакончик к ее рту, и Гермиона послушно выпивает горькую на вкус жидкость. — Вот так девочка. Пей. Теперь все будет хорошо. Хорошо… В ее жизни больше ничего не будет хо-ро-шо.

***

20.07.2002 Она впервые видит свои руки, когда Мадам Помфри приходит их лечить. Женщина медленно убирает грязные бинты, и Гермиона может лицезреть масштаб проблем, которые ее ожидают. Девушка нервно сглатывает. Куча шрамов разных размеров разбросаны в разнобой на ее руках, перекрывая даже злополучную метку «грязнокровка» от Лейстрендж. Ее пальцы, хоть и гнутся, но с большой болью и лишь на пару сантиметров. Фиксаторы, которые были на них раньше, Поппи сняла позавчера. С тех пор Гермиона пыталась ими двигать. Скрипя зубами, сдерживая болевые позывы, что вызывало каждое движение на миллиметр. Гермиона все еще не может поднимать руки высоко. Ее максимум — десять сантиметров, которых она добилась сегодня ночью, пока острая боль не пронзила ее лопатки. Они были вывернуты. Точно. Гермиона уже сбилась со счета, что именно у нее болело. Что именно искалечили ПСы. Но… Кажется… все. Поппи нежно втирает какой-то крем. Он отличается от того, что она наносила раньше. Женщина просит прощения за то, что у нее остались шрамы. Они не успели. К тому же, это Сектумсемпра. К тому же, сейчас война. Запасы итак не резиновые. И половину занимают теперь магловские таблетки и мази, что помогают значительно хуже, но все же — помогают, а это главное. Женщина так же аккуратно заматывает ее руки обратно под тугой слой бинта. Она дает ей очередное зелье, а после дает выпить таблеток. И так каждый раз. Гермиона находится в полусознательном состоянии, засыпая на несколько часов, чтобы потом проснуться лишь на пару минут. Женщина ласково проводит по ее волосам что, как она выяснила, распущены и лежат на подушке, обрамляя ее лицо, пока глаза Гермионы медленно закрываются.

***

21.07.2002 Она просыпается от жуткого ощущения, что на нее кто-то смотрит. Первый страх быстро сменяется спокойствием, к ее удивлению, и она не открывает глаза. Кто бы это не был, он не навредит ей. Почему-то, Гермиона это точно знает. Он — Гермиона уверена, что это мужчина, — бережно гладит по ее волосам. В какой-то момент она отчетливо ощущает его дыхание у себя на щеке, а потом… Он целует ее. В щеку. Оставляя влажный след на коже. И уходит. Прикрывая за собой дверь, чтобы никто не услышал. Гермиона впервые плачет. Горькие слезы смешиваются в одну реку и стекают по бокам, оставляя мокрые следы на ушах и подушке. Она бы хотела стереть эти чертовы слезы, но не может. Она. Не. Может. Когда сон находит ее в этот раз, она впервые видит кошмар. Слишком живой и настоящий. Лишь когда она просыпается от него, понимает, что это не сон. Воспоминание… Не ее. Целый день она лежит смотря в окно, за которым идет дождь. Пару раз она даже замечает молнии, что сверкали слишком близко к оконной раме. Звуки грома не пугали, а дарили свободу. Особенно когда в первый приход Поппи Гермиона попросила открыть ее окно, и в комнату забрался пресный запах дождя. Она почти не общается с Поппи, узнала лишь всю информацию, которой та располагала. Они все еще проигрывают. В последней миссии был убит Дин Томас, и Гермиона мысленно вычеркнула его из списка Гриффиндорцев ее курса. В итоге их осталось трое. Война — это сложно, но Гермиона привыкла. Гарри все так же пытается отыскать крестражи. Чертовы крестражи, из-за которых они проиграли ту битву. Чертовы крестражи, которые смог сделать этот змей в том году, когда все началось. Чертовы… Гермиона знает, что это. Вечером Поппи дает ей только что приготовленное зелье, которое должно поставить ее на ноги. Гермиона выпивает и закашливается, начиная откашливать сгустки крови и задыхаться. Хочется ругаться матом. Трехэтажным, как последний пьяница на районе, когда у него отобрали бутылку. Но она лишь мычит, когда адская боль, словно она сгорает заживо, разносится по венам, заставляя глаза лезть из орбит. А можно? … не больно…

***

22.07.2002 Она сидит. Не лежит, а сидит, оперевшись о пуховую подушку спиной. Такое положение очень непривычно, но Гермиона потихоньку привыкает. Она ко всему привыкает. Теперь она может видеть всю комнату и даже крутить головой. Вчерашняя боль стоила того, знает она. В ее руках новая книга. Это так странно, что она хмурится, прощупывая желтые страницы кончиками пальцев. Сгибать их уже не так больно, но кулаки сжимать у нее не получится. Пока… Она листает пару страниц. Просто так. Пытается вспомнить былые ощущения. Когда она в последний раз читала просто потому, что хотела? Просто так… Никогда? Гермиона не обращает внимание на шрамы на руках, хотя взгляд каждый раз скользит по ним. Их много. Она лишь догадывается, сколько их увидит в зеркале. Девушка поворачивает голову влево и смотрит на небольшой букет полевых ромашек. Она не хочет думать, кто их сюда поставил. Но она любит эти ромашки. Оставшееся время она читает. Вроде, это роман о любви. Или… А, черт там поймешь с этим «Война и Мир». Обед, к ее удивлению, приносит Джинни. Она входит в комнату с тихим: — Привет. Девушка широко улыбается, стараясь смотреть Гермионе в глаза. Она проходит, медленно ставит поднос с едой на тумбу, давая Гермионе время убрать книгу. — Привет, — также тихо отвечает Гермиона. Сейчас ее голос стал намного лучше, но хрипота так и не прошла до конца. Она не любит говорить. Но все к этому привыкли. Она уже давно не любит просто говорить… — Как у тебя дела? — невинно спрашивает Джинни, а потом резко откашливается, когда понимает всю глупость вопроса. Гермиона хочет съязвить. Хочет сказать что-то по-настоящему слизеринское, но ловит себя за язык в последний момент. — Я жива, Джинни. Так что… хорошо. Джинни незамедлительно кивает и прикусывает губу. Ставит поднос с едой на специальные ножки. Гермиона только недавно начала есть сама. Сложно, но ей надоело есть с рук Мадам Помфри. Суп. Как замечательно. Гермиона набирает немного жидкости в ложку, боясь что-то пролить. Плечевой сустав зудит, когда она подносит ложку супа к губам и проглатывает его. К боли привыкаешь… — Прости, что не зашла к тебе раньше, — произносит Джинни через пару минут, и Гермиона опускает наполненную супом ложку обратно в тарелку. Смотрит на девушку. Понимает, что Джинни просто не могла. — Ты же знаешь. Гриммо не для меня, — Оооо, Гермиона знает. Джинни рассказывает о жизни, что происходило пока девушка была без сознания, в то время как Гермиона ест свой суп. Она не слушает ее. Пропускает фразы Джинни через фильтр на наличие нужных слов, но ни одно из них не попадается. Чертовы монологи теперь как смысл жизни…

***

23.07.2002 — Я могу сама! — грубо обрывает она Помфри, и женщина лишь хватается за голову, ругая неистовую пациентку. Гермиона делает еще один шаг, сжимая зубы, так, что еще чуть-чуть, и они начнут крошиться. Первые шаги даются ей с невыносимой болью. Левая нога даже не сгибается, принимая на себя вес половины тела. На ней все еще тот черный фиксатор, что не дает колену заново развалиться. Гермиону заебало лежать. Да! Именно так. Она больше не может. Желание встать и вновь войти в ряды Ордена гонит ее вперед, заставляя вновь учиться ходить с невероятной скоростью. Она делает еще шаг и упирается о подоконник, сваливаемая болью. Жалобный стон вырывается из ее рта. Мадам Помфри тут же подбегает к своей пациентке, давая ей опору на свое плечо. — Я же тебе говорила. Глупая девчонка. Опять себя ломаешь, — причитает Поппи, ведя Гермиону к кровати. — Я должна, — сквозь зубы произносит Гермиона, хватаясь за изножье кровати. — Все! — грубо произносит Поппи, когда Гермиона садится на край кровати, выставляя больную ногу вперед. — Ты довоевалась, — также строго произносит она. — Мадам Помфри, — с болью говорит Гермиона и смотрит на женщину. — Что, Мадам Помфри? О чем ты вообще думаешь? Неужели думаешь, что тебя выпустят на поле боя? — Они не могут оставить меня здесь, — почти выкрикивает Гермиона, понимая, что война ждет ее. Мадам Помфри смотрит на нее так, что Гермиона хочет провалиться под землю. Женщина качает головой. Отходит к шкафу, в котором стоит множество склянок. — Я. Ничего тебе не обещаю, Гермиона, — с этими словами она протягивает ей пару бутылочек. Гермиона выпивает их все. И они все отвратительны.

***

25.07.2002 Она стоит в ванной. Это рекорд. Гермиона смотрит на наполненную горячей водой ванну, цвет воды которой похож на лазурное море где-то на югах. Специальное зелье, которое должно помочь облегчить боль и заставить мышцы нормально работать. Поппи сказала, что это как наркотик, что впитается в твое тело через кожу и пройдет по всем слоям, размораживая их. Гермионе плевать, что именно будет происходить, лишь бы помогло. Хоть немного. Ведь боль… она так и не отступала. Она присаживается на стул, что предварительно оставила здесь Мадам Помфри, потому что Гермиона напрочь отказалась мыться с ее помощью. А долго стоять она все еще не может. Руки трясутся, когда она расстёгивает чертовы пуговицы на рубашке от пижамы, в которую ее когда-то одели. Она бежевая. И Гермиона терпеть ее не может. Она с досадой выдыхает, когда одна из пуговиц вот уже в десятый раз не выходит из злополучной петельки, потому что пальцы на руках слишком трясет. Ей нужно привыкать, понимает Гермиона, но от такого бессилия она лишь сглатывает и делает глубокий вдох, набирая побольше кислорода в легкие. Не плачь. Не сейчас. Наконец у нее получается избавиться от этой чертовой рубашки, и она кидает ее на пол. С силой и небольшим выкриком недовольства, от того, как эта часть одежды ее взбесила. Гермиона не смотрит вниз. На живот и грудь, что скрывались за тканью. Раньше там тоже были повязки. Чертовы повязки везде. Она ненавидит белый цвет! Девушка не снимает трусы просто потому, что если что-то пойдет не так, кто-то должен будет достать ее оттуда. А она совсем не хочет предстать перед этим человеком обнаженной. Она итак слишком уязвима. Кто блять ставит большое зеркало в золотой раме в ванной? Зачем? Почему Гермиона не может не смотреть в него? Почему? Это первый раз. — Блять, — вылетает у нее, когда она смотрит на свое отражение. Не узнает. Поднимает левую руку. Медленно. Делает шаг вперед к зеркалу, и лишь тогда касается подушечками пальцев лица, сразу натыкаясь на бурые полоски шрамов. Поппи сделала все, чтобы шрамы были более тонкими и аккуратными, но черт… их слишком много. Они везде. Буквально. Девушка прикрывает рот, когда с губ почти слетает протяжный стон боли. Она девушка в конце концов. А ее тело покрыто шрамами так, что нет и пяти сантиметров здоровой чистой кожи. Глаза предательски увлажняются, и слезы мигом начинают рисовать дорожки на щеках, падая с подбородка на кафель. Она дает им волю. Здесь. В ванной. Где никого нет, и никто ее не видит. Она смотрит на грудь, где под мелкими шрамами спрятался глубокий разрез. Дальше опускает взгляд вниз, на плоский живот изрезанный полосками тонких шрамов, а затем один продольный. Почти от одной тазовой косточки до другой. Гермиона усмехается, когда понимает, что эти два самых глубоких пореза, почти незаметны под слоем сотни других шрамов. Но блять… Девушка отворачивается от зеркала, зная, что ноги выглядят также. Шрамы. Шрамы. Шрамы… Ее тело — одни сплошные шрамы. Не только снаружи, но и внутри. Она подходит к умывальнику с золотым краном и берет толстую резинку для волос. Убирает кудри в низкий пучок, сжимая губы в тонкую полоску, когда неприятное натяжение развивается в лопатках. Подойдя обратно к ванной, она присаживается на край и лишь затем опускает правую ногу в воду, чтобы потом опереться на нее. Она погружается в ванну медленно. Вода для нее похожа на молоко. Она утопает в ней. Голубая жидкость скрывает ее израненное тело под своим полотном. Горячая вода щиплет кожу, а раствор, что добавила Поппи, обжигает. Девушка облокачивается головой о бортик и прикрывает глаза. Ей нужно провести так пятнадцать минут. Сейчас. И так всю жизнь. Для нее это навсегда. Поэтому она привыкнет. Она же Гермиона Грейнджер — она ко всему привыкает. Когда в колене начинает пульсировать, она лишь сильнее сжимает кожу на бедрах, проникая ногтями в нежный слой эпидермиса. Пальцы тоже болят. Каждый в двух местах. В каждой фаланге, потому что вывернуты были все. Она выдыхает, опустошая легкие, когда боль становится сильнее. Прикусывает губу, когда понимает, что начинает опять плакать. Гермиона плачет. Тихо и почти незаметно.

***

Она выбирается оттуда лишь спустя тридцать минут. Долго сидит, обмотавшись полотенцем, на стуле перед зеркалом. Пока ее не находит Помфри и не отводит к кровати. Женщина что-то говорит о том, что она красивая. Что-то о том, что она сильная. Но она не такая. Гермиона знает. У нее есть силы лишь на то, чтобы выйти в последний бой. Встретиться с Мальсибером и Яксли, вспороть им животы и вытащить оттуда кишки, а потом, когда они будут почти мертвы, бросить в них Круциатус. Она хочет этого. Жаждет выйти туда и убить их. Ей неважно что будет с ней, лишь бы убить этих двоих собственной рукой. Мадам Помфри гладит ее по плечу, приводя Гермиону в сознание. Последние пару минут она просто смотрела в одну точку и неловко улыбалась. — Все в порядке, — говорит Гермиона, смотря в голубые глаза женщины. Она улыбается ей. По-матерински. Гермиона сама берет зелья с тумбочки и говорит, что ванна помогла. Боль и правда стала меньше. Теперь только тянет. Не сильно. Вполне терпимо. Для нее это словно рай. Блаженство, стоящее на краю пропасти. Мадам Помфри помогает надеть Гермионе очередной фиксатор колена. Этот намного меньше, но тоже с железными вставками. Он снижает нагрузку на суставы. Поппи сказала, что они нашли все это в магловской аптеке, куда совершили вылазку сразу после ее возвращения. Она так и не узнала полной истории. Лишь то, что привезли ее на Гриммо в ночь на первое июля, а похищение случилось двадцать первого июня — в день солнцестояния. Когда женщина почти выходит из спальни девушки, Гермиона бросает ей тихое: — Спасибо. Мадам Помфри прикусывает нижнюю губу и кивает, аккуратно прикрывая за собой дверь. В этот день Гермиона засыпает лишь тогда, когда за окном появляются первые признаки рассвета нового дня. Она погружается в сон, что на самом деле лишь воспоминание, которое не дает ей получить долгожданный покой.

***

26.07.2002 В двенадцать часов утра Поппи заходит к ней с тарелкой каши и чаем. Сегодня первое утро, когда ей не нужно принимать зелья, что так усердно варились в подземелье Гриммо. Она славно идет на поправку. Именно так всегда повторяет Мадам Помфри. Обнадеживает. Когда женщина невзначай упоминает, что сегодня на Гриммо будет собрание, Гермиона замирает, понимая, что это ее время. Понимая, что она должна быть на нем. С воспоминаниями. Она должна. Медленно проглатывая вязкую субстанцию каши, она неловко спрашивает во сколько именно будет собрание, и Поппи, немного подумав, все же отвечает: — В семь вечера. Гермиона переводит взгляд на свои ноги. Двигает ступней, зарываясь ею в одеяло. — Поппи, — ласково начинает она. — А где моя палочка? — Гермиона поворачивает голову к женщине. Мадам Помфри стоит, сложив руки на белом переднике, в карманах которого можно найти таблетки и бинты. По тому, как женщина прикусывает губу, Гермиона все понимает. У нее нет палочки. Та, хоть и не была ее первой, но все же… Вообще-то, это была уже двенадцатая. — Мне… мне надо, — Гермиона сглатывает ком в горле, — мне нужно извлечь воспоминания. Могу я… могу я воспользоваться твоей? Гермиона смотрит на женщину своим умоляющим взглядом, который разучила пару лет назад. Взгляд котенка, которому все всегда прощают и дают. Взгляд, перед которым почти нельзя устоять. И вот Поппи уже протягивает ей свою палочку, достав ту из-под передника. Ивовая палочка странно ощущается в ее руке, и пальцы немного хрустят внутри, когда она сжимает ее. Разряд магии, что проходит от прикосновения, слишком низкий, но Гермиона надеется, что этого хватит. Она не может позволить сделать это Ей. Не может дать ей увидеть то, что она знает. Слишком… Верните ей палочку с драконом. Пожалуйста. Верните ту Гермиону… Она прикладывает палочку к виску. Ее рука опять дрожит, но она сильнее надавливает на кончик палочки, так, что кожа вокруг теперь обволакивает древко. Лишь бы не так тряслось. Ей нужно сделать вдох. Успокоиться. Привести дыхание в норму и выстроить нужные воспоминания по порядку. — Сконцентрируйся, — вспоминает она голос Снейпа. — Дай магии делать свою работу. Успокойся. Вдох. Выдох. Думай о том, что тебе нужно. Представь, что других воспоминаний просто не существует. Снейп всегда был с ней терпелив. Она пробует, но в первый раз ничего не получается. Гермиона лишь раздраженно выдыхает и пробует снова. Ее рука начинает трястись все сильнее. Она пробует до тех пор, пока амплитуда движения трясущейся руки не достигает сантиметра, и лишь тогда опускает древко. Смотрит обессиленным взглядом на Мадам Помфри. Женщина неловко улыбается, сидя в кресле, что теперь стоит у кровати. Пододвигается ближе к Гермионе и берет ее руку в свою. Закрывая шершавой ладонью девичье запястье. Ее хватка крепкая, но не болезненная. И тогда она пробует еще раз. Выбирает все то, что видела в голове этого урода и то, что нужно им. Вот она прокручивает несколько домов, где скрываются оставшиеся старшие Пожиратели, пропуская моменты с сотнями оргий, в которых те принимали участие. Она знает где находятся дома, и никакие чары Фиделиуса их не спасут. Гермиона вытаскивает из памяти его разговоры, где упоминаются крестражи. Девушка не зацикливается на том, что это. И так знает. Идет дальше. Резиденция Темного Лорда… ее бы стошнило, но она слишком быстро пропиливает эту информацию прямиком к острию древка, что приставлено к ее виску. Девушка скидывает в воспоминания все собрания на которых был Мальсибер. От его воспоминаний противно и, когда она отдает палочке все, что нужно, вырываясь из собственной памяти, ее тошнит. Прямо на пол рядом с кроватью. Она прикрывает рот рукой, пока Мадам Помфри гладит ее по спине. Это. Про-тив-но. Кажется, все было быстро, но когда Мадам Помфри уходит, оставляя склянку с воспоминаниями на тумбочке, часы, что стоят на комоде, показывают четыре часа дня. Рядом с ними лежит домашняя одежда, в которую Гермиона может одеться. Серые штаны и черная толстовка. Все, что позволит скрыть ей собственное тело. От себя. От других. Она сама попросила принести ей что-то подобное. И Мадам Помфри выполнила ее просьбу идеально. На самом деле Гермиона стала слишком привыкать к такой размеренной жизни, в которой у нее есть только комната и Мадам Помфри. Гарри и Джинни она больше не видела. Драко тоже к ней не приходил. По крайней мере они не виделись. Остальные… Зачем они ей?

***

Перед тем, как спуститься вниз, Гермиона снова принимает ванну с раствором. Она не может показаться слабой, иначе ее просто оставят в запасе. Пусть без палочки. Пусть так. Она готова лезть в схватку хоть с голыми руками, если это будет означать, что они победят. Она натягивает на себя штаны, не забывая о фиксаторе колена, накидывает черную толстовку. Смотрит в чертово зеркало с золотым обрамлением и произносит в голове четкое: Аба-спекту. Все шрамы тут же исчезают с ее лица и рук, показывая гладкую кожу. Теперь они скрываются под тонким слоем миража. Мерлин, спасибо, что она владеет невербальной и беспалочковой магией на достаточном ей уровне. Аба-спекту несложные чары, придуманные Снейпом, чтобы тот мог скрывать свои бесчисленные шрамы. Кудрявые волосы волнами спускаются на ее плечи, и девушка улыбается, замечая, как искажается улыбка из-за шрама. Его не видно, но кожу и мышцы не обманешь слоем волшебного грима. Захватив с тумбочки флакончик с голубой жидкостью, она выходит из комнаты ровно в семь часов пять минут. Это ее второй выход из комнаты за все это время. Первый она совершила пару дней назад. Ночью. Где-то в четыре утра, Гермиона спустилась на кухню по старой лестнице, пройдя три этажа. Обратно она вернулась лишь к шести, это с учетом того, что на кухне провела лишь десять минут. Чем ближе она подходит к столовой, в которой всегда проходили собрания, тем громче раздаются голоса. Она сразу узнает голоса Гарри и Кингсли. Они самые активные. Гарри что-то упорно почти кричит, а Кингсли пытается его урезонить. Ничего не меняется. Гермиона сходит с последней ступеньки, ступая на новое покрытие ковра. Дверь в столовую, как ни странно, открыта. И Гермиона даже с расстояния в десять метров может видеть рыжую шевелюру Джинни, что сидит с края спиной ко входу. Столовая — самое дальнее помещение дома. Даже кухня ближе, хоть и вход туда ограничен обзором великой лестницы. Все-таки женщины на кухне Блэков бывали редко. Она идет не спеша, слушая, как Гарри причитает. — Мы не можем больше ждать! — выкрикивает Гарри и бьет по столу, когда Гермиона подходит ко входу и опирается о дверной косяк, не привлекая к себе внимания. Кроме Гарри, Джинни и Кингсли еще множество главных членов Ордена. Те, что остались, по крайней мере. Во главе стола стоит Кингсли с повязкой на глазу, которой не было, когда Гермиона видела его в последний раз. Мартин — бывший заместитель начальника Аврората, — стоит сложив руки на груди и смотрит в одно из окон за спиной Кингсли. Его черные волосы коротко острижены, а на ноге висит кобура с палочкой. Мартин чем-то напоминает ей Грюма. Гарри сидит по правую руку от Бруствера. Его кудрявые волосы растрепаны, а костяшки пальцев разбиты. Гермиона лишь может догадываться, что за стена пострадала от его ударов. Рядом с ним сидит Ария. Ей сорок, и она бывший невыразимец. Именно она отвечает за крестражи и нахождение домов Пожирателей. Начальник их разведгруппы. — Поттер, — произносит ледяной голос, в котором Гермиона узнает Малфоя. Вот он. Сидит рядом с Кингсли в черной водолазке, рукава которой закатаны до локтей. Смотрит своим пронзительным хмурым взглядом прямо на Гарри. — Мы все знаем, что ты самоубийца… Как ты собираешься это делать? У нас нет ни ресурсов, ни возможностей. — Малфой прав, — подает голос Ария, — мы не можем так рисковать. В последний раз это дорого нам обошлось. Гермиона видит, как Гарри хмурится, не в силах отвернуться от правды. Они проигрывают. Их максимум — это сдерживать, чтобы хоть кто-то выжил. По крайне мере, был. Билл сидит молча. Лишь иногда постукивая пальцами по столу, действуя на нервы Блейзу, что сидит напротив. Забини… Мулат пришел к ним почти в самом начале, после того, как Пожиратели убили его мать в Италии. Его привел Снейп, как лучшего зельевара курса. После этого он стал зельеваром Ордена. Шрам, что идет по его лицу через бровь и заканчивается у уголка губ, сморщивается, когда Блейз щурится, смотря на руку Уизли. В комнате находятся еще Луна, Артур Уизли, Невилл, Флер, Микос, Мария и Александр Мартинес, Алик Аверо и Боб. Микос и Артур, как знала Гермиона, отвечали за дома в Шотландии. Они здесь, чтобы распространить планы остальным — у себя дома. Мария и Александр бойцы — закончили Хогвартс вместе с Тонкс, у них тоже свои отряды. Аверо и Боб — отвечают за тактику и почти никогда не покидают тройку домов. — Мои малыши узнали, что Псы планируют устроить теракты в Манчестере и Ливерпуле, — начинает Ария, и Гермиона знает, что та права. — Мы можем отправить отряд Сильвы и Бурого, — раздается глухой бас Боба. Мужчина откашливается из-за того количества сигарет, что он успел выкурить за жизнь. — Но в Ливерпуль… — Мы не успеем, — подводит итог Алик и подходит к столу. Мужчина указывает пальцем на кусок карты, что лежит раскрытой на столе. Со своего места Гермионе не видно, куда тот указывает. — Здесь, — он тыкает пальцем. — Здесь. И здесь. Самые близкие Бурые. — Ты знаешь, когда? — вмешивается Мартин Кинг, так и не повернувшись от окна. — На следующей неделе. Хотят устроить очередное отличное начало месяца. Ах да, точно. Та операция… — Ну вот! — восклицает Гарри. — Мы знаем где и когда они будут. И мы ничего опять не сделаем? Вам не хватило Бристоля? — Вот именно, что нам хватило, — сквозь зубы почти рычит Малфой. Его скулы режет от злости, что он сдерживает в себе. — Отправляй отряды, — голос Кингсли неимоверно тверд, и Гермиона не удивляется почему они его слушают. — Но… Это все бессмысленно, если мы не найдем их базы. Они готовят новобранцев лучше, чем в Аврорате. Мы не можем позволить, чтобы это продолжалось. Наши ресурсы ограничены. И когда она перестала волноваться насчёт того, что людей называют просто ресурсом? Когда одна человеческая жизнь перестала значить для нее все. Когда? — Я знаю, — подает она наконец голос. Она смотрит вперед, прямо на Кингсли, гордо подняв подбородок. Замечает, как даже Мартин оборачивается и поднимает бровь. В комнате зависает тишина, пока Гермиона идет за спинами Уизли и подходит к Гарри. Девушка кладет пузырек на стол рядом с его рукой. — Это… — раздается голос справа. Ария. — Воспоминания, — заканчивает глухим голосом Малфой, и Гермиона переводит взгляд на него. Малфой хмурится, осматривая ее лицо, и Гермиона лишь надеется, что это не он забирал ее из подвала. Его губы сжимаются в тонкую линию, но он все же кивает ей головой в знак приветствия. — Рады видеть тебя, Гермиона, — строгим голосом произносит Бруствер, и теперь Гермиона та, кто кивает. — Могу я узнать, чьи это воспоминания? — Мальсибер, — легко отвечает Гермиона. В столовой на Гриммо поднимается шум. Тихий шепот от услышанного разрастается до почти выкрикиваний. Гермиона не обращает на это внимания. — Там… — Все! — прерывает его Гермиона. — Там все, что вы хотели знать. Блейз свистит, начиная смеяться. Гермиона слышит тихое «Не может быть» от Арии. Замечает краем глаза неверящий взгляд Гарри, что направлен на нее. Да, она бы тоже не поверила. Маленький бутылечек с ответами на все их вопросы. Маленький пузырек, который может привести их к победе. — Молодец, — тихо произносит Мартин, что уже успел подойти, и забирает со стола заветные воспоминания. Мужчина кладет руку ей на плечо и сжимает. Гермиона не знает, что именно он знает. Она вообще ничего не знает. Но, кажется, он только что выразил ей свое восхищение. Девушка не улыбается, боясь выдать чары, что на ней наложены, и лишь кивает, прикусывая нижнюю губу. — Позвольте. Кингсли и Мартин выходят из столовой, забирая с собой Арию и оставляя остальных томиться в ожидании, пока они просмотрят ее воспоминания. Гермиона стоит, оперевшись спиной о стену, под пронзительным взглядом серых глаз, который так успешно избегает вот уже десять минут. Когда вскоре ее пальцы начинают дрожать, и она чувствует эту пульсирующую вибрацию в руках, она натягивает рукава толстовки, благо те и так длинные, пряча в ней руки. Блейз о чем-то увлеченно беседует с Луной, и только идиот не заметит его влюбленный взгляд. Флер пытается что-то объяснить зятю, впутывая в разговор еще и Марию. Через полчаса к ним возвращается Ария и забирает с собой Аверо с Бобом и старших Уизли. Они с Гермионой обмениваются многозначительным взглядом. Знает. Когда ее колено начинает пульсировать, отдавая резкой болью, она сжимает глаза и впивается ногтями в ладони. Ей даже не нужно открывать глаза, чтобы увидеть строгий взгляд Малфоя. Она чувствует его. Всем телом. Каждой клеточкой души. Он злится. — Сядь! — рявкает голос у нее в голове, и Гермиона слегка улыбается. Хмыкает, когда до натяжения шрама остается миллиметр и облизывает пересохшие губы. — Это был ты, — отвечает она голосом, в котором слышна насмешка. — Я! — грубо бросает Малфой. — А теперь сядь, дура. Открыв глаза от такого вопиющего издевательства, Гермиона опасно прищуривается, но делает шаги по направлению к стулу, когда Кингсли врывается в комнату. И лишь тогда она уходит. Оставаться с ними бессмысленно. Ей Кингсли все равно скажет все лично. Не здесь. Она там не нужна. Не с ними. Не сейчас. А в ближайших операциях все равно ей нет места. Она идет прямиком на кухню. Ставит чайник и берет персик из тарелки с фруктами. Видимо недавно была вылазка в магазин. — Ты как? — спрашивает Невилл, когда чайник почти вскипел. Гермиона сидит за небольшим столом, краска на котором давно потрескалась, положив ногу на соседний стул, чтобы хоть как-то снять боль. — Нормально, — пожимая плечами отвечает девушка. Невилл подходит к чайнику. Снимает его с плиты и ставит на специальную подставку. Достает две идиотские кружки, закидывает в них чайные пакетики и заливает горячей водой. Гермиона откусывает большой кусок мягкой плоти персика. Фрукт тает во рту, и девушка блаженно мычит, пока Невилл ставит перед ней кружку и садится на свободный стул. — Ты ведь знаешь? Мы все через это проходили. Она не успевает даже дотронуться до чашки, когда эти слова вылетают из его рта. Он, блять, что, серьезно? Гермиона переводит суровый взгляд на Невилла. Ее глаза способны сейчас метать молнии, и будь у нее палочка, она обязательно бы запустила чем-нибудь интересным в этого придурка. Как будто ее, блять, никогда до этого не похищали? Да? Как будто, это, блять, впервые. Сука… — Невилл, — цедит она сквозь зубы, стараясь не сорваться, — я благодарна за твою заботу, но… Не надо. Хорошо? Со мной все в порядке. Так что… — Да. Д-да, ты права. Прости. Не стоило. Я, наверное, пойду. И он встает, оставляя нетронутую чашку с чаем, от которой идет пар. Гермиона устало вздыхает. Проводит руками по волосам, зачесывая те назад. Берет в руки чашку и делает глоток обжигающей жидкости. Она не замечает, когда он появляется у ее кресла. Не замечает, пока он стоит и терпеливо ждет, пока она посмотрит на него. Не замечает, потому что, ничего не замечает. Смотрит пустыми глазами в чашку, пока в ее голове всплывает воспоминание. Гермиона пытается выбраться. Закрыть эту мерзость того, как они вдвоем, на пару с Сивым, насилуют маленького мальчика. Гермиона пытается сбежать, но не может. Она задыхается. Кожа покрывается потом, потому что ей становится холодно. Все замирает. Кровь, что бежит по ее венам, превращается в тысячи иголок. Хочется кричать, но изо рта вырывается лишь несчастное мычание. Черт! Черт! Черт. Блять. Твою. Она чувствует, как кто-то ее обнимает. Прижимает ближе к себе. Она чувствует тепло. Оно словно спасение. Пожалуйста… Остановитесь. Не надо. Пожа… Ее сознание отключается, и если бы не Малфой, что все это время был рядом, она бы просто свалилась на пол. Именно он обнимает ее, успокаивает, шепча нежные слова в макушку. Знает, что она не понимает. Знает… но продолжает. Он бережно берет ее на руки. Прямо как тогда. Несет наверх и укладывает на кровать. Ее руки намертво вцепились в его кофту, поэтому он ложится рядом, и она прижимается к нему. — Все будет хорошо, — шепчет он, прижимая ее руками к груди. Драко…