Война, которая никогда не заканчивалась

Love is gone by Slander, Dylan Matthew 10.10.2002 Ледяной ветер Атлантического океана бьет ей в лицо, обжигая кожу. Гермиона ежится в очередной раз и трет ладони друг о друга, пытаясь отыскать тепла, не применяя согревающее заклинание. Здесь, почти на севере Шотландии, всегда холодно… но… Гермиону это устраивает. С ее прошлой жизни прошло чуть больше месяца. А точнее сорок семь дней. Гермиона не считала, но оно само как-то. Так просто получилось. Просто… Она уехала. Бросила все, потому что… ее оставили. Предательство, что хуже ножа в сердце. Пред… Гермиона откидывает голову о каменную стену ее небольшого домика и прикрывает глаза, притягивая колени ближе. Холодный воздух почти не попадает в легкие от медленного едва заметного дыхания, и она сидит так, пока солнце не заходит за горизонт чуть левее, сдвигаясь в сторону холмов. Лишь тогда она поднимается со своей любимой скамейки и заходит в нагретый огнем камина дом. Этот маленький домик почти на берегу Атлантического океана неподалеку от небольшого городка Дунрамак, что на севере Шотландии, принадлежал ее двоюродному дедушке по маминой линии. Она никогда до этого здесь не была, но часто слышала рассказы об этом месте. Как ее двоюродный дедушка ходил на рыбалку и иногда, когда ее бабушка приезжала к брату, они вместе выходили в море. Здесь всего два этажа. Небольшая кухня, гостиная со старыми диванами и большим камином, над которым висит пейзаж этого места вместо телевизора. Сразу при входе — справа, — небольшая мастерская, левая сторона которой забита книжными полками, что доверху заставлены книгами. Справа, у окна, стоит мольберт весь измазанный в краске, а на полу расположилось множество холстов. Некоторые из них пустые, а некоторые с изображением других пейзажей или людей. Ее дедушка любил рисовать. Гермиона не знает, почему выбрала именно это место. Наверное, потому, что о нем никто не знает. Эту часть ее семьи не знает даже она. Когда в ту ночь она вышла из Гриммо, Гермиона долго ходила по улицам города, пока в один момент не дошла до вокзала Кингс-Кросс, с которого впервые поехала в Хогвартс. Ее старая жизнь закончилась там же, где началась новая… Гермиона, почти не думая о последствиях, пошла и купила билет на ближайший поезд, который отправлялся в столь поздний час. Тогда она еще не знала, что окажется здесь. Так она доехала до столицы Шотландии — Эдинбурга, и провела пару дней, наслаждаясь болью в колене и прогулками по дождливым улицам серого города. И лишь спустя время она все-таки села на автобус, который довез ее до небольшого городка Инвернес, оттуда почти сразу на другом автобусе до Джанктион, а потом еще полчаса на маршрутке до остановки Роуд Энд. И наконец… еще почти полчаса ходьбы, и она была на месте, в сотне метров от бушующего моря. В далеке от войны, людей и… страха. Не боли. Та, как старая знакомая, всегда преследовала ее на протяжении всего времени и продолжает быть рядом каждую минуту. Никуда не уходит… В маленьком городке Дунрамак всего двадцать домов, почти все из них уже пусты, и небольшой магазин на повороте, который открыт четыре дня в неделю. Ей повезло. В доме было несколько банок с консервами на всякий случай и пара упаковок старой крупы, которой она питалась в первый день. Это почти не отличалось от того, что она ела в палатке, когда они прятались по всей Британии от Егерей, пытаясь попутно отыскать крестражи. Не успешно. Она посетила магазин лишь через два дня, когда боль в колене позволила хотя бы ставить ногу, чувствуя опору. В тот же день она расправилась со всей паутиной и пылью, что скопилась в доме за пару лет человеческого отсутствия. В жизни в чертом забытом месте есть свои плюсы. Ее никто не трогает. Первое время жизнь здесь слишком простая. Даже страшно… не ей. Легкие прогулки до берега и обратно. Днем и вечером. Небольшой завтрак, он же обед и ужин. Боль наедине с собой, когда хотелось выть от бессилия. Голова гудела, и было чувство, что еще чуть-чуть, и она сорвется. Чертово хождения по краю, что обязательно приведет к падению… и оно привело. Спустя две недели. Когда Гермиона кричала от боли в теле, что разламывала изнутри не давая пошевелиться. Когда слезы промочили подушку насквозь, смешиваясь со слюнями, что оставались на наволочке после того, как Гермиона вгрызалась в нее зубами, пытаясь сдержать очередной крик. Два дня проведенные в постели… Два дня, когда она не могла даже пошевелиться без боли. Два дня полного опустошения. А потом опять… Она находит трость, разбирая завалы дома и небольшой сарай. Белая рукоятка из кости удобно ложится в левую ладонь. Она почти с ней не расстается. Идет до магазина, чтобы купить хоть немного еды, боясь, что в следующий раз сил просто не останется. Ей нужно есть. Но понимание этого не самое важное. Она может подолгу просто сидеть на диване, смотря на картину и представляя, что та движется. Может провести целый день на скамейке под козырьком крыши, не замечая, как жизнь проносится мимо нее. Гермиона не живет… существует. В ее собственном мире. С болью. Горечью соленых слез, что порой падают на щеки и мокрыми дорожками спускаются на губы. Мире, где она почти каждую ночь просыпается от кошмаров и ужасных воспоминаний. Мире, где она медленно сходит с ума. В мире… где она никому не нужна… 15.10.2002 Самое страшное — не чувствовать. Мир вокруг тебя будто останавливается, хотя ты знаешь, что солнце восходит на востоке и заходит на западе. И так день ото дня… Жизнь, которая не имеет смысла, но она продолжает существовать. Зачем? Она не знает. 16.10.2002 Сидя по-турецки на старом диване и прикрыв ноги пледом с дырками, она зачерпывает очередную ложку супа и съедает ее, вливая теплую жидкость в горло. Сегодня она опять думает, что это было идиотским решением. Сбежать в это место, оставив все и всех. Когда сильный ветер бьет в окна, она вздрагивает от небольшой нити страха, что тут же разносится по венам. Она одна. Без палочки. В месте, куда сбежал бы каждый. В месте, куда бы могли сбежать Псы. Она ведь не знает. Сбежала до того, как узнала о конце битвы. Орден выиграл — лишь это волновало. Но теперь сознание с радостью подбрасывает красивые картинки того, как ее находят здесь. И ее кошмар вновь повторяется. Гермиона опять проверяет наличие пистолета рядом с собой под пледом. Знает, как им пользоваться. Знает, как убивать. Легкий треск разносится по дому, и свет выключается. Ее тело замирает. Рука с ложкой останавливается на полпути, и она всматривается в окно гостиной, что прямо напротив. Сквозь бурю ветра почти ничего не видно. Она сглатывает. Пропускает вязкую слюну дальше вниз, и чувствует, как страх начинает ее поглощать. Но прежде чем это происходит. Гермиона отставляет тарелку на стол. Встает, откинув плед и забрав пистолет, и идет в прихожую. Накидывает теплую куртку и просовывает ноги в высокие сапоги на четыре размера больше. Ветер царапает лицо, когда она выходит на улицу, и дверь почти сносит от его силы, пока она не прикрывает ее за собой с хлопком. Кутаясь в куртку сильнее, она обходит дом с левой стороны, подходя к серому шкафчику, что висит на стене. Дернув за ручку, Гермиона открывает шкафчик, за которым спрятан щиток электричества. Переключает два отделения, из-за которых вылетели пробки. Включает обратно, слыша, как ток закрутил свою силу и, закрыв волшебный шкафчик, идет обратно в дом. Было ли это правильным решением: уехать сюда. Было ли… она не станет об этом думать. Лишь когда она поднимется в свою кровать и завернется потеплее в одеяло, Гермиона вновь заплачет. Она так и уснет. Пока жгучие соленые дорожки будут стекать по щекам, а ветер будет бить по окнам. 01.12.2002 Она медленно сходит с ума… Кошмары, что преследуют во снах не заканчиваются, когда ее глаза открываются. Продолжаются. Эхо криков преследует в ушах, а на периферии зрения часто мелькают люди. И к этому привыкаешь. Так же, как и боли… Жизнь раскалывается, и ты чувствуешь себя пленником в собственном теле. Это неправильно, но у тебя нет сил, что-либо с этим сделать. И впервые в жизни ты признаешься, что слаб. Гермиона Грейнджер слабачка. Она не выдерживает. Ее организм, а главное мозг, работают против нее. Механизм, запустившийся с начала войны, наконец начинает свое незамедлительное действие. Кажется, что даже сердце нынче бьется медленней. Руки трясутся. Сильно. Так, что она не может даже взять кружку, что приготовила себе. Гермиона пытается опереться о кухонную тумбу, но пальцы не цепляются. Глаза застилает мутная пелена, а потом они закрываются, и она падает. Ее тело легко приземляется на деревянный пол кухни, почти не причиняя боли. И когда голова дотрагивается до твердой поверхности, ее трясет. Спина изворачивается, прогибаясь в пояснице, а руки и ноги с силой бьет о пол. Но она не чувствует. Все это будто не с ней. Не здесь и не сейчас. Она очнется лишь через пару часов в луже собственной рвоты и крови. Ее волосы спутаны, а на руках и ногах появились ссадины и синяки от несильных, но частых ударов. Все тело ломит, и она мычит от боли, не в силах пошевелиться. Не в силах подняться. Она слабачка. Едкий смешок вырывается из ее рта, когда через час она все-таки умудряется подняться и дойти до ванной комнаты. Смех оттого, что она скорее всего так умрет. Не на поле боя, отомстив за себя и всех своих родных. Не от чертовой Авады Кедавры брошенной в нее кем-то из пожирателей. Нет… Гермиона Грейнджер — один из лучших бойцов Ордена, — умрет в чертом забытом месте, в луже собственной блевотины и крови. Беспомощная. Беззащитная. И одинокая. 24.12.2002 Она жива. Это все еще странно. Понимать, что ты живой несмотря ни на что. Несмотря на те ночи, когда ты просыпаешься от удушающего страха и боли. Несмотря на то, как доползаешь до ванны, чтобы опуститься в чудодействующий раствор, лишь бы боль ушла. Хоть немного. Хотя бы ненадолго. Белая рукоятка приятно давит на внутреннюю сторону руки, а уже совсем тонкие пальцы крепко удерживают ее на месте. Градусник, что висит на доме, показывал чуть ниже нуля, но ей не холодно. Гермиона облизывает обветренные губы, а потом срывает небольшой кусочек мертвой кожи, перетирая его между зубов и проглатывая от скуки. К ее удивлению сегодня солнечно. Яркие лучи зимнего солнца не блестят на снегу, потому что его просто нет. Вместо этого они беспомощно обходят желтые луга и зеленые кроны хвойных деревьев, а потом отображаются в темном вареве океанских вод. Раньше вода здесь была похожа на цвет его глаз. Раньше… Сейчас это больше напоминает примесь грязи. Старые водоросли дорожкой лежат у камней на протяжении всего берега периодически омываемые морской пеной. За три месяца за ней никто не пришел. Ждала ли она? Было бы глупо сказать, что нет. Где-то в глубине души, все-таки тлел маленький огонек надежды, что она еще кому-то нужна. Что о ней не забудут. Просто так. Просто как о девочке, которую всегда забывали… Она подходит к своему любимому камню. Он стоит дальше всех остальных, и его край округлен, позволяя удобно на нем присесть. Гермиона залезает на него, слегка подпрыгнув, и устраивается поудобнее, откидывая тяжелую голову на каменную спинку. Гермиона ставит свою трость рядом, и рукоятка со звоном бьется о камень. — С Рождеством, Гермиона, — ее голос охрип и едва слышен. Она слишком редко вообще разговаривает. Ее голос чужой. Не легкий и звучный каким был раньше. Не командный и строгий, когда она требовала дисциплины. Ее голос никакой. Неживой. Такой же, как и она сама. Она проводит рукой по впалой щеке и прикрывает указательным пальцем губы. Смотрит, как волны накатывают одна за другой, а вдалеке летят несколько чаек. Солнце медленно заходит за горизонт, принося с собой опять боль кошмаров и темноты. Она смотрит, как лучи медленно становятся розовыми, потом едва фиолетовыми, а затем почти алыми, затмевая собой горящую звезду — Солнце. Ей кажется, что она тоже когда-то была такой. Яркой, насыщенной, теплой и живой. Она вспоминает теплые посиделки у камина в Гриффиндорской гостиной. Вспоминает первые выходы на озеро весной, когда солнце уже достаточно грело кожу. Вспоминает тепло чужих объятий, когда не было войны. Вспоминает… Пока едва заметная улыбка не появляется на засохших потрескавшихся губах, а одинокая слезинка не жжёт холодом, сбегая по худой щеке. Гермиона вспоминает… 1.01.2003 Почти все люди любят Новый Год, когда можно все оставить позади и начать сначала. Когда все ошибки прошлого можно убрать с собственных плеч, а новые еще не успели залезть на них. Ночь, когда все на время останавливается. Они с родителями любили Новый Год. Не так, как Рождество, но в отличие от многих, тоже праздновали его. Они могли пол ночи просидеть в гостиной за столом и играми, рассказывая друг другу интересные истории, а потом идти гулять по ночным улицам города и смотреть на фейверки, что запускали некоторые. В Британии не все празднуют Новый Год, но они это делали. Раньше… не сейчас. Сейчас она готова лишь лежать в постели, что насквозь пропиталась ее потом, зарывшись в одеяло с головой и давая слезам выйти наружу. Голова раскалывается от всего, что она сдерживала, а боль лишь накаляет тело, заставляя сжимать и разжимать одеяло, что скомкивается между пальцев. Ее горло охрипло, и она пару раз гортанно кашляет в ладонь. Проверяет ее в едва заметном свете лампы на наличие крови и выдыхает, прикрыв глаза, когда не обнаруживает красного сгустка. Все не так плохо… Жизнь отвратительная штука. И Гермиона ее ненавидит. Такой, какая она есть. А сил, чтобы что-нибудь изменить у нее нет. Опять. Все осталось в прошлом. У той сильной Гермионы. У той, что смогла выжить после стольких пыток. Той, что не сдалась и продолжила воевать сама с собой. Той, что не знала слова «нет». Той, что… Она вылезает из-под одеяла, когда боль ослабевает, и ей кажется, что она сможет. Гермиона подминает под себя подушку, удобнее устраиваясь на ней. Ее кудрявые волосы полностью спутаны и убраны в тугую косу, но несколько прядей уже давно выбились и лезут на лицо. Сколько она не мыла свои волосы? Неделю? Две? Месяц? Ей слишком сложно заниматься кудрявыми волосами. Слишком… Теплый свет прикроватного светильника дает ровно столько, чтобы видеть в радиусе метра, дальше лишь тени и отголоски. Она смотрит в окно, за которым сейчас глубокая ночь, но луна ярко светит где-то на горизонте. Наверняка там есть и полоска на воде, но ей ее не видно. Она кладет руки у себя перед лицом. Внимательно изучает уже давно изученные полоски шрамов. Некоторые огибают пальцы. Некоторые тонкие и недлинные. Другие широкие и в длину пару сантиметров. Парочка нахлестываются друг на друга. Гермиона проводит кончиками пальцев правой руки по левому запястью, чувствуя новую кожу загрубевшими подушечками. Пару раз трет по одному из больших шрамов, пока не доходит до скрытого тонкими полосками шрама от Лестрейндж. Померкшая темная метка «mudblood» почти не видна за новыми шрамами. Но в конце она ей и является. Разве не так? Она же действительно грязнокровка. Грязная кровь в обществе чистокровных. Она знает, что это не так. Знает, что их кровь такого же красного цвета. И на вкус тоже с примесью металла. Она такая же. После нескольких лет это знают все. Не голубая. Не бронзовая или золотая. Нет. Красная. Алая. Иногда бордовая. Разная, но всегда одинаковая. И всегда означает лишь одно. Боль. Разную, но всегда одинаковую… 25.01.2003 Прошло четыре месяца. Ровно четыре… 25.02.2003 Дурацкий колокольчик над дверью звенит, когда она толкает ее внутрь. Деревянная ручка бьется о стену магазинчика, действуя ей на нервы. — Ооо, добрый день, мисс. Вижу вы, как обычно, — проговаривает седой старик за кассой и улыбается. Нежно. Даже приятно. Но он знает, что Гермиона никогда не ответит ему взаимностью. Лишь легкий кивок головы показывает, что она его услышала. Интересно, она совсем одичала. Что думает этот на вид приятный мужчина, каждый раз видя ее, дважды в неделю. Видит ли он перед собой человека, который сбился с пути. Жаль ли ему? Жаль… Она замечает это в его взгляде, когда он думает, что Гермиона не смотрит. Иногда, когда его мысли становятся слишком громкими, она даже может их слышать, не применяя особой магии. Чаще всего он повторяет что-то вроде: «бедная девочка» … Чаще всего Гермиона предпочитает не вслушиваться. На Гриммо тоже думали. Не говорили. Предпочитая молчать о ее виде и состоянии. Но думать тише они не стали. Не знали что нужно. Мало кто знал… Чертова Легилименция. Ее проклятье на всю жизнь. А ведь она сама попросила Снейпа, чтобы тот обучил обоим искусствам. Северус взялся лишь потому что увидел в ней что-то. Способность? Потенциал? Видимо все, раз ей не пришлось стоять подле него на коленях. Гермиона прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Не думать. Не сейчас. Не вспоминать о прошлом. Не… Выдох… Она подходит к единственному стеллажу по центру. Тонкие пальцы пробегаются по пачкам макарон, ерзая по пластиковой упаковке. Она берет длинные, не заморачиваясь с их названием. Кидает в небольшую корзинку и идет дальше. Забрасывает несколько упаковок с крупами, а затем пару-тройку банок с тушёнкой и готовой едой, что простоит несколько лет если нужно. Она просто ставит корзинку на столик кассы, и старик сам пробивает все продукты, складывая те в небольшой черный пакет. — 30 фунтов, — говорит он, смотря на Гермиону. Та залезает рукой в карман, доставая несколько купюр и монеток. Кладет их рядом с пакетом на небольшую подставку. Наверное, деньги — единственное, о чем ей не нужно беспокоиться. Особенно для такой жизни как у нее. Нет! Не жизни. Существования. Да, так правильнее. То, что она делает, нельзя назвать жизнью. Это не она. Не она… — За счет заведения, — произносит седой старик, когда она протаскивает пальцы сквозь ручки пакета. Старик бросает небольшую шоколадку внутрь и улыбается. И опять она молчит. Кивает головой в знак признательности, но молчит.

***

Молочный шоколад тает во рту, когда она откусывает небольшой кусок шоколадки. Тягучая карамель немного тянется, оседая полоской на ее губах, и она проводит по ней языком. Прожевав, она откусывает еще кусок, смотря как птицы летают над выброшенным на берег телом молодого кита. До него почти километр, но она слышит крики чертовых птиц, что не пропадают в шуме волн. Кажется, она ест небольшую шоколадку целый час, растягивая вдруг появившееся удовольствие. Прошло пять месяцев. Уже? Да… 15.03.2003 Очередной мазок черной краски ложится на некогда белый холст, перекрывая собой полосу желтого цвета. Гермиона сидит на стуле, прикусив нижнюю губу резцом и положив левую ногу на стоящую рядом табуретку, чтобы снизить воспаление. Набрав на тонкую кисть еще немного краски, она вновь добавляет немного черноты на яркое солнце, закрывая его темными полосками краски, словно тюремными решетками. Она не умеет рисовать. Никогда не училась. Никогда не тратила на это время. Но больше пяти месяцев в одиночестве и после прочтения почти всех книг, что стоят на полках позади, ее одолевает желание взяться за один из старых белых холстов. И вот больше недели она трудится над своей первой картиной. Она не знает, что это. Не знает, как это вообще можно описать. Но у нее что-то выходит. Что-то абстрактное? Что-то свое… 28.03.2003 Мелкие камушки хрустят под ее сапогами, оставляя за собой небольшие отпечатки от ее следов, когда она идет в сторону дома по своей любимой дорожке, что выходит на пляж и ниже уровня земли, на которой стоит домик. Лишь когда она замечает припаркованную рядом машину, ее ноги резко останавливаются, а дыхание на мгновение замирает. Она знает, что ее не видно с ракурса дома. Знает, потому что ей самой ракурс прикрывают пару елей. Но машину видно. В груди что-то сильно бьется, и она с опозданием замечает, что это ее собственное сердце. Хватка на костяной рукоятке становится сильнее, так, что костяшки пальцев белеют еще сильнее. Хотя, казалось, белее быть уже не может. Дальше она идет тихо. Насколько это вообще возможно в ее положении. Пару раз сапоги шаркают о камни, и она резко останавливается, но никто не выходит к ней. Никто не идет навстречу. Тишина окутывает ее. Дикая. Неправильная. Опасная. И… страшная. Гермиона сглатывает вязкую слюну и выходит на поляну слева от дома. Хромая она подходит ближе. Обходит черный «Land Rover», который она узнает по фирменному знаку. Солнце греет ее макушку, когда она стоит на месте, пытаясь вглядеться в приевшийся ей пейзаж. Но ничего… Ничего кроме следов от колес на подъездной дороге и самой машины, что спокойно оставили рядом с ее домом. У Черта на рогах. В отдаленном месте чертовой Шотландии. И если бы не машина, Гермиона бы никогда не узнала, что здесь кто-то есть. Наверное… хорошо, что кто бы это ни был, он на машине. По крайней мере это не ПСы. Да ведь? Гермиона медлит открывать дверь. Пальцы правой руки обхватывают ручку и так и замирают. Сердце в груди бешено бьется, и ей кажется, что то, скоро выскочит наружу, пробив грудную клетку и прорвав тонкую ткань кожи. Скрип. Почти незаметный при порывах ветра, но так отчетливо слышимый в гнетущей тишине, что обволакивает небольшой домик на севере Шотландии, разносится по округе, посылая тысячи мурашек по ее телу и заставляя волосы на шее встать дыбом. Она не тянется за пистолетом, что обычно всегда носила с собой. Потому что больше не носит. Больше месяца как. Ей казалось это бессмысленно. Теперь он просто лежит под ее подушкой. Шум в гостиной привлекает ее внимание, как только она входит в небольшую прихожую. Резко поворачивает голову влево, чтобы встретиться взглядом с ним… Она не хочет, чтобы это был он. Не хочет видеть его после всего. Не хочет чувствовать дуновение тепла, что притягивает к ее коже от взгляда пасмурных глаз. Он улыбается. И Гермионе от этого тошно. Он что? Думает, она рада его видеть? Думает… Видимо да. Ибо он делает шаг вперед, раскрывая руки, будто собирается обнять ее. Но Гермиона резко отступает назад, сохраняя между ними чертовых два метра. Она почти встречается спиной с дверью в мастерскую. Чувствует тепло от двери, что ведет в нее. — Г-гермиона, что т-ты? — он хмурится. Она видит, как его пальцы сжимаются в кулаки, а затем он прикладывает руки к телу, убирая их с воздуха. — Ты жива… — на выдохе. Теперь хмурится она. Вжимает ногти правой руки в ладонь, чувствуя сладкую примесь боли. — З-ачем, — она откашливается, и ее горло саднит от потребности в разговоре. — Зачем ты пришел, — она медлит, но его имя все же срывается с ее языка, — Драко. — Ты ушла, — произносит он тихо и смотрит в пол. — Ты запер меня! — грубо бросает Гермиона. — Запер словно я чертова птица в клетке, — ее голос груб и отдает хрипотой и бассом. Она не должна столько разговаривать. Не после стольких месяцев почти молчания или легких разговоров наедине с собой. — Я спас тебя! — не выдерживает он. Его глаза, когда он наконец поднимает на нее взгляд, горят чем-то, что Гермиона не хочет индентифицировать и поэтому отворачивается от него. Она поджимает губы и хромая проходит в кухню. Расстёгивает молнию на куртке трясущимися пальцами, чувствуя, как в некоторых местах на правой ладони, она все-таки порвала слой эпидермиса. Гермиона слышит, что он идет за ней. На нем все та же военная форма, которую он всегда носил во время войны. Удобно. Практично. На ней же старые сапоги деда и его куртка, что спускается почти до колен из-за слишком большого размера. В этой жизни нет ничего ее. — Слышишь! — он опирается правой ладонью о стоящий по середине деревянный стол. Смотрит на нее, что стоит по другую сторону, вешая куртку на стул. — Я спас тебя. Гермиона наконец поднимает на него глаза, встречаясь с серым пасмурным небом, что теперь перекликается с адовым огнем подземного мира. Она горит. Вся. Целиком. Это как чертов спусковой механизм на ее пистолете. Работает единожды, но смертельно. Не для нее. Для него. — Ты не спас меня, Драко, — тихо и с усмешкой. — Ты сломал меня, — он мотает головой из стороны в сторону, отрицая. — Да, Драко. Да. Посмотри на меня. Посмотри! — она расставляет руки в стороны, показывая ему себя, будто он никогда ее не видел. Под толстым свитером не виден ее впалый живот и очертания каждого ребра от истощения. Не видны синие полоски шрамов внизу живота и над сердцем от недоедания. Не видны позвонки, что похожи на простой скелет в классе Целительства. Ничего не видно, но, кажется, даже так он замечает. — Ты бы умерла там, Гермиона, — жалостливо говорит он, будто ему не плевать на ее жизнь. Будто она что-то значит для него. Возможно, он хотел, чтобы она была его драгоценной птичкой, что можно всегда убрать в клетку. — Это было чертово месиво. Со своим пистолетом ты бы не выжила и двадцати минут. Это было самоубийством. — И что? — И что? — он делает небольшой шаг, обходя стол, под внимательным взглядом Гермионы. — И что? Ты думаешь, я бы допустил твоей смерти. Думаешь, я бы позволил этому случиться? — Малфой злится. Она чувствует это в воздухе, что похож на разряды электричества в маленькой кухоньке. — И как? Думаешь у тебя получилось? Получилось, Малфой? — она почти выкрикивает его фамилию. — Стало лучше, да? Ты за этим приехал? Чтобы увидеть, что твоя птичка все еще дышит?! Увидел?! Можешь уезжать отсюда нахер! Ты мне не нужен! Малфой! Я ненавижу тебя, понял! Ты отнял у меня единственный! Единственный шанс! Ты отнял у меня все! — Я спас тебя, дура! — выкрикивает он. — Я не просила меня спасать, — на последнем дыхании выкрикивает она со всей силы, и адская тишина после ее слов устрашает. — Я не просила меня спасать, — уже тише. Они молчат, пока его голос не разрезает тишину дома. — Да?! — он усмехается. И есть в этой ледяной ухмылке, что-то такое, что заставляет кровь в жилах леденеть, превращаясь в острые сосульки, что могут проткнуть насквозь. — Что-то я не вижу, чтобы ты вскрыла себе вены или пустила пулю в лоб. Раз тебе так плевать на жизнь? Ну… Что же ты все еще жива? Он хмыкает. Хмыкает, черт тебя дери. Резко разворачивается и хлопает за собой дверью, оставляя ее одну. Опять… Теперь не в собственноручно созданной клетке, нет. Теперь она на свободе. Но почему, когда она слышит звуки отъезжающих от дома колес, ее грудная клетка так сжимается, будто превращается в клетку внутри нее. Настоящую. Железную. И черную. Ноги не держат, и она опадает на деревянный пол, встречаясь больным коленом с жесткой поверхностью. Разряд пульсирующей боли проходит сквозь бедро в позвоночник, распространяясь сетью боли. Нечеловеческий крик покидает ее легкие, и она прикрывает раскрытый рот ладонями рук. Жгучие ручейки слез сбегают по ее щекам, непрекращающимися дорожками. Почему? Почему! Почему? — Почему? Почему? — шепчет она, словно сумасшедшая. Хватается за волосы и тянет, повторяя одни и те же слова: — Почему? Почему? Почему, — в крике бьет себя несколько раз по голове. Чуть выше висков, но голос не затихает. — Почему… — ее нижняя губа дрожит, и истеричный плач доносится из приоткрытого рта. Она делает рваный вдох. Выдох. — Почему? Почему… Проходит меньше минуты, когда истерика накрывает ее вновь. В тот момент, когда ей кажется, что все закончилось. Что она успокоилась. Истерика сносит ее лавиной боли и отчаяния. — Дура! Дура, — выкрикивает она в пустоту, смотря на проход, через ножки стола и стульев. — Дура, — бьет себя по голове. Еще раз. Сильнее. Прерывая боль в позвоночнике на одну секунду. — Какая же ты дура, Грейнджер. Дура! Дура… Она поднимается, опираясь о стол и шикая от боли, что стреляет, стоит ей разогнуть колено. Ее дыхание рваное, а слезы смешались со слюнями и капают с подбородка. Губы трясутся, так же, как и пальцы на руках. Ее трясет. От холода. Озноба. Страха… Всего. — Ты прав, — срывается с ее губ едва заметно, когда она подходит к прикрытой ковром лестнице. Смотрит наверх. Ее шатает, и она пару раз ударяется то левым, то правым плечом, пока поднимается по узкой лестнице. Еще немножко. Давай Грейнджер. Гермионе кажется, что она бредит. Пространство вокруг нее крутится и вертится в разные стороны, как у сумасшедшего. Неужели она наконец сошла с ума. Мысль об этом заставляет ее усмехнуться, прежде чем рука толкает дверь в ванную комнату. Здесь все слишком белое. Она ненавидит белый цвет. Он слишком светлый. Слишком добрый. Ангельский. Ангелы всегда белые. Даже свет в конце туннеля должен быть белым. Но, кажется, у нее он будет черным. Обожжённым. С угольками по углам. Таких, как она не берут в Рай. Ее не ждет Райское место после всего. Ее не пустят. Таких как она даже на кладбищах не хоронили… Рука трясется, когда она открывает небольшой шкафчик над раковиной и достает оттуда бумажную упаковку. Она старая и уже вся почти жженая. Гермиона открывает вентиль над ванной, пуская горячую воду, что слегка обжигает. Даже пар от нее почти сразу оседает на зеркале и небольшом окошке. Она дает себе время раздеться, аккуратно снимая каждую часть одежды и складывая ее на закрытую крышку унитаза. Гермиона распутывает свои волосы, раздирая слипшиеся пряди. Она почти не смотрит в небольшое зеркало, что прикреплено к дверце шкафчика над раковиной. Но каждый косой взгляд в него, заставляет лишь еще больше увериться в том, что все правильно. Она слишком долго этого ждала. Зачем? Гермиона не знает. Ей больно. Кто бы знал, что может быть так больно. Почему физическая боль не так сильно ранит. Почему? Почему?! Почему даже не открывшись ему полностью, он смог разрушить ее до основания. Но она же знала. Знала, что не стоило этого делать. Она сама виновата. Это только ее вина. Ее… Она берет закрытую бумажную упаковку в левую руку. Аккуратно переставляет правую ногу в ванну, лишь едва дергая ею, когда пятка касается горячей воды. Она заставит кровь течь быстрее… Гермиона встает в ванну, обжигая водой ноги до внутренней части коленей. Делает пару выдохов, стирая правой рукой остатки слез и слюней с дрожащих губ. И лишь затем садится, опуская тело в прозрачные воды. Горячая вода щиплет кожу, и Гермиона прикрывает глаза, борясь с дискомфортом. Ее ноги согнуты в коленях, так, что косточки едва видны на поверхности. Она кладет правую руку на край ванны, опирается о нее головой, дотрагиваясь подбородком до края воды. Смотрит на чертову бумажку с картинками в руке. Вода хлещет из ванны, когда она приподнимается и разрывает бумажную упаковку. Резкий рывок, и несколько острых лезвий, которыми раньше брили бороды, падают в горячую воду, медленно опадая на дно. Ей нужно всего одно. Гермиона выкидывает бумажку куда-то на пол и опускает левую руку в воду, беря одно из маленьких лезвий, почти порезав при этом пальцы. Достав его, она бережно перекладывает острый кусочек металла в правую руку. Пару раз вертит его при свете лампы. Она садится поудобнее. Прижимает колени, что больше похожи на кости, обтянутые кожей, к груди. Сначала она просто примеряется. Подносит лезвие к левому предплечью и пару раз проносит его в нескольких миллиметрах от кожи, иногда почти касаясь. Ей нужно собраться. Ей нужно… Она приставляет лезвие в паре сантиметров от начала чертовой надписи. Прикусывает кожу на правой коленке зубами, чтобы не прикусить язык. Она не знает насколько это больно, но на всякий случай делает это. Раз. Спокойный вдох. Два. Легкий выдох, и она надавливает на острый кончик, прорывая слой эпидермиса. Видит, как почти тут же образуется маленькая капелька крови. Три. Прикрывает глаза и делает резкий рывок вперед, прорывая тонкую полосу в глубину не больше полусантиметра. Крик, который тут же вырывается изо рта, смягчает сжатая зубами кожа. Гермиона пару секунд просто сидит, чувствуя легкое жжение. Ее трясет. Опять. Снова. Слезы вновь начинают течь из глаза и кажется, что те никогда не закончатся. Она слегка открывает глаза, смотря на то, как с ее предплечья, сквозь перечеркнутую надпись от Беллатриссы, стекает небольшой водопад крови. Она теплая. Падает вниз ручьем, смешиваясь с горячей прозрачной водой, окрашивая ту в розовый оттенок. Гермиона слабо улыбается. Откидывает голову на бортик. Чувствует, как с каждым вдохом тело опускается ниже, а спокойствие и тепло окружают ее. Она ускользает. Ее сознание выключается. Ей тепло. Хорошо. Скоро все закончится. И ей не страшно. Она слишком долго этого ждала. И Гермиона никогда не услышит, чьи-то шаги по лестнице. Она больше никогда и ничего не услышит… Гермиона Грейнджер слабачка, но умерла она задолго до этого.