Above the Law

                    Прежде чем возможность предоставляется, проходит много времени.       Прямо реально дохрена.       Или не реально.       Все-таки совокупность одиночества, бездействия и замкнутого пространства по-настоящему умеет замедлить время, растягивая минуты в часы, как, наверное, больше ничто на свете. И не дать свихнуться в таком кошмаре помогает лишь, как ни странно, то, что за предыдущие два месяца я, видимо, банально привыкла к этому перманентному состоянию несвободы.       Или это, или я еще тогда в участке поехала крышей, и все последовавшие события, в таком случае, можно смело начать трактовать сквозь призму персонального помешательства.       К сожалению, я где-то читала, что настоящие психи не задумываются о своем сумасшествии, а значит, так легко соскочить и снять с себя долю ответственности не получится.       Облом.       Еще я читала, возможно там же, что жертвы со временем привязываются к своим похитителям в качестве защитной реакции психики. И это пиздец какой удобный довод, чтобы спихнуть на него всю творящуюся в моей голове хероту имени Трэвиса Хэкетта.       Удобный то — удобный, да только ни черта не верный. Вот в чем загвоздка.       Разберем по фактам. Ситуация позволяет, да и заняться больше все равно нечем.       Факт первый. Чтобы понимать, какое первое впечатление производит этот человек, достаточно вспомнить, что за несколько минут до нашего знакомства я видела настоящее, мать его, привидение какой-то жуткой старухи в страшном темном лесу, ночью, в неведомой глухомани. Но даже оно оказалось не способно напугать меня так сильно, как это удалось сделать простому офицеру полиции, лишь мелькнув в боковом стекле водительской двери.       И он еще потом спрашивает, почему мы не поехали в мотель, как велел…       Блять, да потому что я была уверена, что там нас точно поджидает шайка местных психопатов-каннибалов на запоздалый огонек с этим же шерифом во главе, не меньше. Вот почему!       И отсюда вытекает факт второй.       Если бы мы все-таки поехали в тот сраный мотель, я бы не залезла в чертов подвал, Макс бы не попал под проклятие, а шерифу не пришлось бы нас оттуда вытаскивать, мы с Максом, как и предполагалось, провели бы как ни в чем не бывало лето вожатыми в летнем лагере, насладились местными красотами, хорошо отдохнули… а потом бы, много вероятно, сдохли в последнюю ночь, растерзанные неведомыми монстрами, как большая (или даже вся — без понятия) часть основной компашки. И я та еще сука, учитывая участь Макса, но даже теперь, зная обо всем — и при этом лишь предполагая в ином раскладе — я бы, появись вдруг возможность выбора, снова предпочла лучше оказаться на эти два месяца в камере в компании шерифа. Только бы на этот раз не сотворила херни и, возможно, хоть как-то смогла бы предотвратить трагедию.       И это уверенное предпочтение определяет факт третий.       Сейчас я бы уже, конечно, так не сказала, но если разбирать исходный случай как отдельный, то похититель из шерифа Хэкетта на тот момент — весьма относительный. Нет, то есть формально, учитывая, что он в буквальном смысле нас похитил и удерживал против воли столько времени, безусловно, он им является. Но когда узнаешь все сопутствующие обстоятельства, становится понятно, что расклады, как с нами поступить, ведь и правда были не очень:       Отпустить новоявленного оборотня восвояси? Убить брата? Сходу довериться левым незнакомцам?       Сомнительные варианты.       Закопать двух идиотов — и дело с концом — тоже, между прочим, вариант. И весьма удобный. Тот же Крис Хэкетт, например, недвусмысленно дал понять, что так бы и поступил.       И да, мерить по одному мерзавцу другого — идея хреновая, но я по-прежнему считаю, что на тот момент мы все оказались скорее жертвами связавших нас обстоятельств.       В принципе, я и тогда довольно быстро пришла к этой же мысли, касательно безвыходности ситуации для загнавшего себя в тупик шерифа. Чему нельзя было не посочувствовать. Другой вопрос, что моя деятельная натура все равно не могла позволить уступить и отказаться действовать, чтобы непременно самой решить проблему.       И ладно бы мне на сочувствии остановиться. Но вот тут-то и начался какой-то мрак.       Сначала невинные мелочи. Вроде глупых улыбок на воспоминаниях в духе:       — Ну, спасибо за помощь, Макс!       — Кажется, ты ему больше понравилась.       И всякая прочая ерунда, оправдываемая мыслью, что мы сами решили попытаться наладить контакт с похитителем.       Дальше — хуже.       И вот я уже мечтаю услышать какую-нибудь очередную нелепую чушь, сопровождаемую всеми этими его дурацкими «мэм» и «леди», пусть и вперемешку со стремлением вести себя как козел и держать дистанцию. С личным дерьмовым багажом размером с черную дыру.       Да Боже-ты-мой, помятый деревенщина и одновременно чертов джентльмен. На херову тучу лет старше. С глазами — бездонной пропастью. И со своим ебучим колодцем.       Метафорист хренов.       Ненавижу.                     Вскакиваю и начинаю нарезать круги по камере.       Ну, давай, вспомни еще, как тайком хотела, чтобы в какие-то моменты вам своим присутствием не мешал Макс в соседней камере.       Бездушная стерва.       Домечталась!       Жизнь, она всегда заставляет жестоко расплачиваться.       Не прощает ошибок. И желаний невозможного.       Обнажает жесткую непреодолимую пропасть противоположных приоритетов. Ведь когда я, придя в себя после обратного превращения, поняла, что не покалечила его сильно, что мы не убили друг друга и что худшее позади, моим инстинктивным порывом было лишь острое желание стиснуть в объятиях. Его предпочтением было — кинуться за оружием.       И снова эти прежние грабли вместо решительной точки. Я еще успела подумать, что ладно, похер на себя, хотя бы основной угрозе конец.       Но вот теперь выходит, что нет, нихуя, что явно есть еще какое-то глобально-незавершенное дело в отрыве от происходящего со мной. А ведь я все это время исходила из расчета, что он мне доверился, а я его доверие предала из-за своей одержимости расправиться с Крисом после подслушанного разговора. Однако, похоже, кое-кто, делясь информацией, посчитал нужным умолчать о деталях, еще и, в чем я уверена, ключевых, узнай я о которых раньше — и многое, наверное, могло сложиться бы иначе.       Так что мне не терпится за это спросить. Настолько, что я не мешкаю ни секунды при его появлении:       — Что еще нахрен за Сайлас? Не расскажешь?       Конечно, он этого не ожидает. Растеряно блуждает по мне взглядом, не понимая, должно быть, откуда я могу что-то знать и как много. Впрочем, довольно быстро справляется, укрываясь за своим привычным щитом.       — Тебя не касается.       — Не тебе решать!       — Неужели? Подумай еще.       Да пошел, ты.       Так и хочется сорваться и накричать, выплеснуть все накопившееся возмущение и обиды.       Как будто мне есть, что терять.       И пока я решаю, не схватить ли его за грудки вот прям так через решетку, меня догоняет внезапное осознание, что я впервые вижу его не в полицейской форме. Во всем черном. И резкая догадка о том, куда именно он собирается, тупой болью отдает где-то в висках.       Сразу становится не до этих глупостей.       Я молча наклоняюсь к подстилке. Он следит за мной с подозрением, пока не понимает в какой-то момент что у меня в руках.       — Где ты посмела взять?       Я на секунду теряюсь от этой нападки, раздумывая, не пострадает ли Бобби, если сказать правду.       И мне сразу стыдно за такие мысли, как будто я вдруг забыла, кто именно передо мной.       — Я ничего не крала, если ты это подразумеваешь!       Придирчиво оценивает.       — Чтобы больше такого не было!       Он с силой вырывает рисунки у меня из рук сквозь прутья решетки, хоть я и не пытаюсь противиться. И мне до слез обидно ведь:       — Он просто хотел сделать мне приятное, хотел развлечь. Обязательно быть таким мудаком?       — Ты не будешь развивать эту тему, ясно тебе? — со злостью тычет в меня пальцем таким до боли знакомым жестом. — И не смей лезть к Бобби!       Разворачивается и стремится к выходу.       Я очень хочу, но никак не могу сдержать негодование:       — Бобби сам вправе решать за себя!       Слова догоняют его на полдороги, и он рывком возвращается к камере.       — Я сказал ОТЪЕБИСЬ ОТ МОЕГО БРАТА!       Он врезается кулаком в решетку с такой силой, что я рефлекторно отшатываюсь назад.       И эта исходящая от него волна ярости и страха, охватывающего неконтролируемого трепета, слишком очевидного опасения, что я могу причинить вред и тому тоже, потому что, очевидно, я уничтожаю всех, кого касаюсь, ударяет в меня всей своей мощью, отбрасывая в сторону и заставляя испуганно захлебываться где-то на полу камеры от нахлынувшей паники и сбившегося дыхания. Потому что я никогда, никогда еще не видела его таким.       Навредить Бобби?       Каким чудовищем надо быть, чтобы захотеть навредить Бобби!       Закрываю глаза.       Очевидно тем же, что застрелило Кейли Хэкетт.       Проклятье.       Как же сильно я себя ненавижу!       Хочется рухнуть на колени и умолять… нет, не о прощении, какое уж тут может быть прощение, но умолять хотя бы поверить в раскаяние, в искреннее обещание никогда, никогда больше не причинить вреда…       Вот только кого. Я здесь одна.       Слезы градом текут по щекам, и я чувствую себя такой слабой, такой жалкой и ничтожной.       Искупления не бывает. Не в моем случае.       Потому что я плачу не по девчонке, наверное, моей ровеснице, которую лишила возможности прожить жизнь, а только из-за понимания. Понимания, чего мне стоит эта ошибка.       И это объяснение делает меня самой законченной тварью из всех тварей.       Но это правда.       Уродливая неоспоримая правда.                     Не знаю, сколько проходит часов, время давно перестает быть для меня чем-то осязаемым, но, если предположить, что последний визит был на рассвете, то сейчас, должно быть, глубокая ночь. Или наоборот.       В любом случае, прошедшие часы кажутся мне еще большей вечностью в сравнении с остальным проведённым здесь временем. И некуда сбежать от сжимающего давления стен, безнадежной обреченности и пустоты. Отголосков случившегося, беспощадными шепотками преследующих в мрачной полутьме и никак не позволяющих успокоиться.       Ведущая из подвала дверь в дальнем конце коридора вдруг отлетает в сторону, ударяясь о стену и заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности.       Приподнимаюсь посмотреть.       Конечно же, я узнаю силуэт.       И мне становится не по себе, так как я совсем не знаю, чего ожидать.       Наблюдаю со своего места, как он, стоя в проеме, с грохотом роняет, судя по звуку, металлический стул и, держа за спинку и волоча двумя ножками по полу, тащит через весь проход, медленно приближаясь к моей камере. Скрипящий звук царапает изнутри настолько невыносимо, что хочется зажать уши руками, лишь бы только приглушить этот сводящий с ума скрежет, но я стойко терплю, выпрямившись во весь рост и не шевелясь.       Он подходит, разворачивает стул, в этот раз к камере, и, не глядя, потому что его немигающий взгляд все это время прикован ко мне, плюхается на сиденье.       И он в хлам. Боюсь даже попытаться предположить, сколько в нем плещется к этой минуте алкоголя, если судить по концентрации долетающего до меня терпкого запаха дрянного виски.       — Ты убила мою…       — Послушай, мне та…       — Замолчи! — он рявкает. — И не перебивай.       Молчу. И не перебиваю.       — Ты убила мою племянницу Кейли Хэкетт. Она была одной из самых добрых девочек на свете. Она просто хотела помочь ребенку. Запертому в клетке… этой ведьмой. Элиза Ворес, мать Сайласа… ну, вроде. Явилась шесть лет назад с бродячим цирком. «Харум Скарум». Держала сына в клетке. Звала его «Сайлас, мальчик-волк». Кейли… она хотела помочь. Убедила брата устроить пожар. Отвлечь внимание. Зажечь сено. Чтобы успеть освободить Сайласа из его клетки. Пламя было слишком сильным. Все погибли. Элиза… вся труппа. Кейли смогла выпустить Сайласа… но он укусил Калеба. С тех пор мы искали Сайласа… везде. Дикий мальчик-оборотень, последние шесть лет от нас скрывался. Очень успешно. И теперь… неважно. Уже нет…       Он поднимается, для опоры ухватившись за решетку со своей стороны, чуть ниже того места, куда ранее пришелся удар. Даже в этой красно-черной темноте мне отчетливо видны засохшие следы на сбитых костяшках.       Пинок. И стул с грохотом отлетает куда-то в сторону.       Сглатываю.       — Послушай, — не лучший момент для разговора, но что мне остается? — Нельзя это так оставить.       Он не двигается, но так и смотрит куда-то в направлении улетевшего стула. Словно зависнув в пространстве. Не факт, что вообще слышит меня.       Но я все равно пытаюсь:       — Нужно… нужно закончить начатое, найти и уничтожить его. Необходимо раз и навсегда покончить с этой угрозой, — желаю перевести жрущее отчаяние на что-то рациональное. — Я хочу помочь! Пожалуйста, позволь мне помочь!       — Помочь? — его губы кривятся в презрительном подобии усмешки. — Мне не нужна никакая помощь от тебя, — и с желчной горечью добавляет: — Помощница ты херова.                     Так Кейли Хэкетт перестает быть просто именем.