Above the Law

                    Я очень долго подбираю слово и, наконец, его нахожу.       Несоответствие.       Чертово несоответствие здесь абсолютно во всем.       Между тем, что видишь, и, вследствие, рассчитываешь получить и тем, как оказывается на деле. Касательно ситуаций и событий, касательно меня и моих реакций, но, в первую очередь разумеется, касательно Трэвиса Хэкетта.       Когда под личиной стремного похитителя, умеющего одним только видом легко нагнать жути, вдруг обнаруживается глубокая трагедия и бесконечная самоотверженность. Это несоответствие ожиданий. Когда думаешь, что находишь повод к перемирию, а вместо этого снова оказываешься в клетке. Это несоответствие намерений. Когда понимаешь, что тебе демонстрируют жестокое фото сразу, чтобы не затягивать с пустыми надеждами, а не из желания заставить страдать. Это несоответствие возмездия. Когда выбираешь переступить черту безвозвратно, но сдаешься в мелочах и проявляешь неуместную заботу. Это несоответствие положения. Когда поддаешься примирительному порыву, приходя рассказать, о чем изначально не собираешься, но в итоге лишь окончательно добиваешь. Это все еще ебанное несоответствие!       Так что очередное, когда, казалось бы, исчерпав все внутренние ресурсы и всякое желание коммуницировать, он вновь объявляется с каменным выражением лица и свежим выпуском местной газеты в руках, — уже не способно особо удивить.       «Трагедия в летнем лагере — Нападение ужасного медведя».       — Серьезно? И все купились на это дерьмо?       Не знаю, что заставляет меня охуевать больше: сам заголовок на первой полосе или непонимание, за какой надобностью меня удостоили чести его лицезреть?       — Хотя, если альтернативная версия — это оборотни. Ну да…       Внимательно наблюдает, не нарушая своего безмолвия ни жестом, ни телодвижением. Как треклятая статуя.       — Пересказа, я так понимаю, не будет, — констатирую бесстрастно. — Но, может, проясним отдельные детали?       — Ну, давай проясним.       С силой наступаю на горло подкатывающему раздражению.       — Допустим, — выжимаю из себя натянутую улыбку, — всех растерзанных удастся повесить на мифических медведей. Но, а как же парень с ножевым ранением в боку?       — Числится пропавшим.       Ну да, разумеется. О чем это я.       — Как и Лора Кирни, полагаю? Была там одна такая, если может помнишь.       Не могу удержаться, хотя его плотно сжатые губы и прерывистое дыхание подсказывают мне, что я сейчас доиграюсь.       — Это всё?       Смеряет сердитым взглядом.       — Нет, — сдаю назад. — Просто хочу понять, почему эту версию не удалось опровергнуть остальным выжившим?       Не говори, что их нет. Вот только попробуй сказать…       — Других забот хватает, — слава богу. — Например, объяснить найденный на берегу полуголый труп вашего приятеля, якобы застреленного по ошибке удобно пропавшим Райаном Эрзалером.       Не знаю, о чем он, но неприятный холодок осознания вдруг пробегает по спине. Потому как я начинаю догадываться о возможной причине, почему Райан так наотрез отказался от спасительного укуса, предпочтя истечь кровью до смерти, казалось бы, из-за дурацкого упрямства на пустом месте.       Последнее мне очень знакомо. Вот только я — не настолько совестлива получается.       — Я думаю, что это правда, — осторожно произношу, поразмыслив.       — Правда бывает разной.       Ну конечно, нам ли всем не знать.       — А тот оборотень, что сидел здесь и, надо полагать, сбежал, когда вырубилось электричество? — клетку ни с живым, ни с мертвым соседом я не делю — уж точно. — Это же был один из вожатых.       — Очнулся в лесу и не помнит, где находился.       Блеск.       На самом деле, я радуюсь даже таким сухим и односложным ответам. Словно возвращаюсь в прошлое, когда, мучаясь непониманием происходящего, я пыталась вытащить из упрямо не идущего на контакт шерифа хотя бы крупицу информации.       Потому что Трэвис Хэкетт не очень любит врать. Как я потом поняла.       Отказаться объяснить, нагрубить, частично поделиться, заявить, что не моего ума дело, просто молча послать — сколько угодно и до бесконечности. Но вот с ложью обстоит иначе.       Не глобальной, когда не он ее сочинитель изначально и вынужден подстраиваться ради защиты родных — с этим понятно. А когда волен выбирать.       На ум приходит лишь один недавний случай. Ведь я ни на минуту не поверила, что он убедил своих жаждущих моей крови родителей повременить лишь причиной не привлекать внимания, пока идет расследование. Полнейшая чушь. И, наоборот, еще больший риск попасться, если что-то пойдет не так, и я, например, сбегу. Куда надежнее, раз уж вариант договориться — вне повестки, грохнуть, не мешкая, и закопать в той же яме, что и труп Райана — или где там его упрятали. Или, вот, свалить на медведей. С возможным приятным бонусом для старых изуверов помучить от души, чтобы тело потом стало правдоподобно изуродовано под эту версию.       Не знаю, насколько это паранойя или предусмотрительная осторожность, но я и к оставленной для меня еде до сих пор не притрагиваюсь, хоть и умираю с голоду, только из-за опасения, что старая сука, его мамаша, не спускается сюда сама столько времени, чтобы лично со мной покончить, потому что знает, или, по крайней мере, надеется, что уже и так меня убила, подмешав что-нибудь в стряпню. И что ей всего-то и нужно лишь подождать.       И раз уж я об этом думаю:       — Почему я все еще здесь?       — Тебе перечислить?       Это он умеет, да.       Те семь фееричных причин первого задержания, выданных экспромтом, ни одна из которых не касалась главной — я помню.       — Моя очередь пробовать, — начинаю загибать пальцы с ухмылкой: — Нападение — это дважды, кража, угон, убийство, проникновение на частную собственность, драки с нанесением тяжких… я ничего не упускаю? — о, кстати: — За плевок извиняться не буду. Она заслужила.       — Смотрю, тебя все это крайне забавляет.       — Отнюдь.       Мне страшно. И обидно. И я понятия не имею, как выбираться на этот раз.       Какого хуя, Трэвис?...       — Ты даже не представляешь, насколько это не так, — я отчаянно мечусь взглядом по его лицу, силясь отыскать надежду на понимание. — Но это не значит, что я перестану бороться!       Ее не будет.       — И поэтому решила демонстративно заморить себя голодом? — он кивает на нетронутый поднос с едой в углу камеры. — Как акт сопротивления?       — Не хочу травануться, если твоя мать напихала туда какого-нибудь яду, — упрямо складываю руки на груди. — Нет уж, спасибо.       — Тогда умирай с голоду. Мне же только проще.       — Рада помочь.       Мы сталкиваемся взглядами в духе: кто кого переглядит.       А потом он разворачивается и уходит. Этой своей медленной дебильной походкой. Как будто ему палку воткнули в задницу.       — Ну и иди к черту!       Кричу вслед.       Где-то вдалеке громко хлопает дверь.       Пару раз пинаю ногой решетку, чтобы остудить пар. Дать хоть какой-то выход эмоциям.       Что за фигня?       Когда я умудрилась так сильно стукнуться головой и выдумать весь этот бред, что его поступкам можно найти оправдание? Что я тоже в чем-то не права? Что глубина поглотившего его отчаяния способна искупить его поведение? Что есть, чему сопереживать?       Наивная жалостливая дура, упускающая очевидную правду жизни.       Что часто мудак — на самом деле мудак.       Без не и но.       И нахер все сантименты. Пора попрощаться с наивными иллюзиями.       Поглядываю на поднос, раздумывая, не плюнуть ли на свои опасения. В конце концов, я все равно не вижу выхода, и, если окажусь права, он будет таким. И к черту всё.       Мне же только проще.       Нет, ни за что!       Точно не теперь.       Тупое детское упрямство и неуместное ребячество?       Да, именно так, оно. Возможно. Плевать.       Но раз решила — значит, решила.       И точка.                     Наверное, не проходит и пары часов, как я слышу, что дверь подвала вновь открывается. И я немного напрягаюсь, потому что не ожидаю столь скорого визита.       Встречаю стоя, собравшись и готовясь держать удар, хоть у меня уже совсем нет сил, дальше ругаться.       Камера резко распахивается, мне в грудь летят какие-то сложенные тряпки, следом за ними — бумажный, уже чуть более увесистый пакет, и дверь яростно захлопывается.       И пока я соображаю, что вообще происходит, он исчезает так же стремительно, как и появляется.       Начинаю с пакета с блеклой эмблемой по центру, возможно, какой-то местной забегаловки, потому что аромат, который он источает, сводит с ума. Развернув бумагу, жадно вгрызаюсь в сочную котлету в булочке с овощами, что майонезный жирный соус вперемешку с кетчупом течет по рукам и капает на подол платья. И хоть еда немного остыла, да и в целом не представляет собой чего-то экстраординарного, мне кажется, что я ем самый вкусный на свете бургер, какой когда-либо пробовала.       Божественно невъебенческое наслаждение до самого последнего кусочка.       Вытерев губы и руки салфетками, обнаруженными на дне пакета, я сминаю его и забрасываю в угол камеры, целясь в нетронутый поднос. Так, что там еще?       Простые синие джинсы и белая майка с плохо читаемым принтом. Не бог весь что, конечно, но я и не в магазине. По сравнению с многовековым тряпьем гнусной старухи — так настоящее богатство. Практически еще и в размер.       В памяти вдруг всплывает, как Макс дважды получал новую одежду после превращений, и я не могу удержаться и мысленно не похихикать, представляя целый тайный склад барахла шерифа Хэкетта для задержанных на любой вкус и цвет.       Нашла время.       С сожалением отмечаю, что по-прежнему нет обуви. Но пока можно бы и закатать губу. Я не в том положении, чтобы наглеть.       С учетом желания отсюда выбраться.       На этот раз без крови.       Само собой, я не могу знать наверняка, но промелькнувшая в сознании фантазия, как он, вместо отдыха, снова вынужден, яростно вцепившись в руль, тащиться куда-то к черту на рога, чтобы потом швырнуть в меня пакетом со свежей едой не из дома, предательским теплом разливается по всему телу.       Отлично, и вот только я решила, что все же проще злиться и ненавидеть, как опять охватывает щемящая нежность и заставляет сомневаться.       Высокие стандарты — ничего не скажешь.       Дерьмо.                     Он появляется, наверное, на рассвете — точно я все равно не угадаю, но это логичное предположение, учитывая, что я успеваю полноценно поспать.       Бегло оглядывает с целью проверки. Жива. Не делала херни. В целом, в порядке. До свидания.       Ясно.       Такой, значит, теперь план. Игнорировать.       — Постой, это важно.       Останавливается.       Я не вижу его лица, но практически не сомневаюсь, что там просто обязана быть страдальческая гримаса великодушного одолжения.       Уступил, хоть и не хотел бы, поэтому теперь режим козла активирован. Старая песня.       — Я понимаю, что тебе на это наплевать, да и любой на моем месте может сказать что угодно, желая выбраться, но я все равно хочу, чтобы ты знал, что я больше никогда, обещаю, никогда не причиню вред никому из твоих близких…       Он оборачивается, пристально оценивает взглядом, разъедая напряженным молчанием, а затем, так и не сказав ни слова, уходит.       Разумеется, обещать — легче, чем исполнить. Он и не обязан верить на слово. Ведь я обманывала раньше.       Время покажет.                     Знакомый звук в конце коридора оборачивается неожиданным сюрпризом.       — Привет, Бобби!       Молча отворяет дверь, выводя наружу.       — Куда мы идем?       Скашивает взгляд вниз, так как я ему достою в лучшем случае до груди.       — В уборную.       — Вау, — беззлобно ухмыляюсь, — отель получает еще одну звезду.       — М?       — Не бери в голову.       Его рука, как и в прошлый раз, крепко обхватывает мое плечо, и приходится ступать так же медленно, ему в такт. Но до чего же приятно, наконец, хотя бы так размять ноги и выбраться из замкнутого пространства. И особенно дать отдых глазам, потому что красное освещение подвальной темницы, наверное, идет первым в списке давящих на психику вещей.       И неважно, что этот затхлый скрипящий склад древней антикварной рухляди, именуемый «особняком Хэкеттов» — единственное, что доступно созерцать.       — Спасибо, что заботишься.       — Э, — останавливается. — Это не сложно.       Мне никогда не выразить словами, почему так получается, но симпатию, которую у меня вызывает этот парень, кажется, невозможно измерить. И мне так жаль, что я не могу забрать, вытащить его отсюда, хотя, конечно, он бы не согласился, что ему это нужно. Хорошо, что у него есть тот, кто и так всегда о нем заботится. Подозреваю, что в большей степени по этой причине я сама нахожусь здесь. И прощаю за такой выбор.       — Ты и дальше останешься жить с нами?       Неожиданно.       Он явно не издевается. И это разбивает мне сердце еще больше.       — А ты бы хотел?       Ляпаю первую пришедшую в голову чушь, не зная, на самом деле, что сказать.       — Ну-у, — он задумывается, — пока ты здесь, Ти к нам вернулся. Это хорошо.       — Не сомневаюсь.       Вглядываюсь в настенный декор коридора, только бы отвлечься и ослабить охватывающее волнение. Помогает плохо, так как каждый скрип, издаваемый треклятым домом, заставляет нервно озираться.       — Не бойся, здесь нет приведений, — заявляет с уверенностью.       — Что?       — Ну, Крис говорил, что вы все боитесь эту… как ее там, — он чешет лоб, нахмурившись. — Во, каргу «Хэкеттс Квари». Её!       Не знаю никакую каргу, хотя приведение я однажды тогда видела, да. Но сейчас меня куда больше напрягает реальная действительность.       — Пришли, — Бобби толкает дверь, за которой обнаруживается небольшая ванная комната.       Другая. Здесь я раньше не бывала.       Ступаю внутрь.       Маленькое помещение из занавешенной ванны, туалета и раковины с зеркальной полкой над ней.       Сойдет.       Ловлю себя на мысли, что справление нужды, когда в паре метров в коридоре за незакрытой дверью сопит здоровенный детина, которому нужно контролировать, чтобы я, мало ли, не сотворила вдруг какой херни — интересно, конечно, какой — пусть он, спасибо, и не подсматривает — это еще не неловкость. Так, мелкий дискомфорт.       Прийти в себя после распревращения, обнаруживая, что ты жадно облизываешь — точнее будет сказать — кусаешь руку чувака, к которому, по правде говоря, неровно дышишь, хоть и ненавидишь чутка, а он тебя — и подавно, и что вы явно собирались убивать друг друга какое-то мгновение назад, но сейчас его пальцы все еще у тебя во рту, и поэтому несколько секунд уходит только на, чтобы оправиться от первого шока, пока он таращится на тебя не менее ошарашенно, и лишь потом, наконец, опомниться и отползти в сторону. Вот это я понимаю, да, настоящий, прямо-таки охерительный какой конфуз.       Так что всё прочее — в очередь.       Подхожу к раковине, откручивая кран и подставляя левую руку под струю ледяной воды.       Вот нахера я вообще про это вспоминаю?       Наклоняю голову над краном, зависнув в отрезвляющей прохладе.       Столько воды утекло. Во всех смыслах.       Вдруг вздрагиваю, давясь водой, потому что мельком замечаю в отражении зеркала старую ведьму за моей спиной.       И я бы лучше предпочла настоящую каргу «Хэкеттс Квари».       — Ну что, нравится гостеприимство в моем доме?       Не успеваю среагировать, как она вдруг с остервенением кидается на меня и, хватая сзади за волосы, со всей силы впечатывает головой в стеклянную полку, а затем рывком отдергивает назад.       Я оказываюсь на полу, не в силах подняться из-за обрушившегося на меня вслед града пинков и ударов. В глазах немного двоится, и чувствую, как что-то липкое стекает по лбу.       Как же ненависть и злость придает старухе сил. Столько ловкости и прыти в одной хрупкой на вид женщине. Я пытаюсь хоть как-то уворачиваться, но защититься гораздо сложнее, когда не стремишься дать сдачи.       Ведь я поклялась.       И пары часов не прошло.       Так что пусть я лучше умру, чем сейчас нарушу свое обещание. Упрямая идиотка.       — Ну, вот и доигралась ты, деточка, — она наклоняется надо мной, останавливаясь, чтобы перевести сбившееся дыхание. — Больше этот сыкливый дурень тебя не спасет.       Удар. Приходится куда-то по ребрам, заставляя болезненно выдохнуть, скорчившись на грязном кафеле.       — Бобби, сюда! — кричит. — А ну, тащи эту суку в гостиную…                     «Может так оказаться, что умение загонять простую ситуацию в полную задницу — явление заразительное?»