Above the Law

                    Не пытаюсь вырваться.       Толку от иного выбора в любом случае вышло бы не много. Все равно что сдвинуть скалу. Бесполезно.       Сейчас бы пожелать вернуть волчьи способности, да расплата велика.       Безнадежное состояние беспомощности и страха, сковывающее по рукам и ногам.       Нужно бороться, но я впервые не могу придумать, что мне делать.       Совсем.       Поднимает рывком. Как ебанную пушинку. И моим внутренностям приходится совершить неслабый кульбит. Мне удается устоять на ногах, несмотря на резкое головокружение. Не время уступать слабине.       Вытираю кровь со лба тыльной стороной руки.       — Тебе не нужно этого делать!       Мотает головой как заведенный болванчик:       — Не, не. Нельзя ослушаться.       Он даже не смотрит на меня.       Проклятые изверги.       Бобби распахивает дверь и заталкивает меня внутрь.       Просторное помещение с огромным роялем, очередным, и картинами дремучих господ в вычурных рамах на стенах. И с одним чокнутым дедом, жердью застывшим посередине комнаты.       Он держит правую руку в кармане и следит за мной немигающим взглядом.       Пустым, холодным и абсолютно жутким, что его выцветшие светлые глаза кажутся практически черными в искусственном освещении настенных канделябров при наглухо занавешенных тяжелыми портьерами окнах. Но в этой черноте нет никакой бесконечности и глубины, безутешной печали, как в одних других, лишь внешне похожих. Только одно. Концентрированное безумие.       Бежать некуда. Единственный выход загораживает Бобби. Он собран и сосредоточен. Но таким он воспринимается всегда. Поэтому я не представляю, что творится у него в голове и как переключить обратно.       Не хочу, чтобы его вынудили смотреть. Даже если ему все равно. Мне — нет.       Неспешные шаги, и старая стерва грациозно вплывает в гостиную, затворяя за собой дверь.       Сердце бешено колотится, и я не знаю, как справится с охватывающей паникой.       — Не заставляй его участвовать, и я не стану сопротивляться.       Всполох отчаяния. И тупой блеф, если они вдруг этого бы и хотели для полноты наслаждения. Сверхсил, чтобы предоставлять реальную угрозу, как в прошлый раз, все равно больше нет.       — Заставить? О, но зачем бы я стала, — откликается старуха, и ее мягкие интонации не сулят ничего хорошего. — Бобби, дорогой, скажи нам, как ты любишь Кейли? Нашу милую, добрую, замечательную Кейли.       Он смотрит на мать вопрошающе, должно быть, не понимая, что та хочет.       — Я знаю, что любишь, милый, — она кивает с улыбкой, а затем ее глаза стекленеют. — Но ты больше никогда ее не увидишь.       Сука.       — Вы не сможете поиграть, не поработаете на автосвалке, не поохотитесь вместе и, уж конечно, она никогда не почитает тебе вечером книгу. И знаешь почему?       Его взгляд становится пугающе осмысленным.       Он знает.       — Она ушла. И никогда не вернется, — старуха указывает на меня пальцем. — Эта сука убила ее! Нашу Кейли.       — Кейли…       — Застрелила ее. Безжалостная хладнокровная тварь, — она с укором смотрит на сына. — Нежничаешь с ней? Может, Кейли не так важна? Заменишь легко новой подружкой?       — Кейли… не, Кейли…       — Прекратите!       Понимаю, к чему идет. Даже в самом кошмарном раскладе, я не предполагала, что закончится так.       Старая стерва торжествует, властвуя над моментом. Ее не остановить.       — Семья — превыше всего. Но если ты хочешь забыть об этом и пощадить убийцу…       Он, слыша, но не слушая, начинает медленно приближаться ко мне, тяжело вдыхая и выдыхая воздух.       Добродушного, милого здоровяка больше нет.       Лишь неотвратимое возмездие.       — Я… я не…       Язык прилипает к нёбу.       Пытаюсь пятиться назад, но ноги будто приклеиваются к паркету. Бобби вскидывает левую руку, хватая за горло. И я взмываю над полом как тряпичная кукла.       Гортань издает хрипящие, булькающие звуки. Я задыхаюсь. Нечем дышать, нечем ды…       Моя ладонь со съехавшей повязкой колотит по его вытянутой руке.       Жалкие трепыхания агонизирующего разума.       Мне не справиться.       — Здо-ро-во…       Промельк смятения.       Пальцы вдруг разжимаются, и я кулем падаю на пол, держась за горло и судорожно хватая ртом воздух.       Он весь морщится, как если бы плакал. Только без слез.       — Ну и что ты хнычешь?       — Хватит его мучить!       Больно кричать. Но я убью эту суку!       Скручивает приступ кашля.       Убью.       — Джейд?       — Все хорошо, сынок. Мы сделаем иначе, — реагирует старик на призыв жены и вынимает руку из кармана с зажатым в ней шприцом. — Закопаем ее живьем. И пусть страдает подольше, как страдала Кейли. Бобби поможет вырыть. Да, сынок?       Отшатываюсь в сторону.       — Не волнуйся, милочка, ты останешься в сознании, — он смотрит на меня в упор, надавливая на поршень, и половина жидкости медленно стекает по игле.       Бобби издает какие-то то ли мычащие, то ли воющие звуки, мотая головой из стороны в сторону, потом вперед и назад, и снова из стороны в сторону.       Невыносимое зрелище.       — Перестаньте над ним издеваться! Хватит! Хватит! ХВАТИТ!       Дверь отлетает в сторону, с грохотом ударяясь об стену.       — Что за херня здесь происходит?!       Ураганом врывается в гостиную. Его взгляд хаотично мечется между матерью, отцом и испуганным братом, а затем спускается ко мне, стоящей на коленях.       — Уведи его отсюда! — кричу ему. — Немедленно!       Мгновенно оценивает обстановку, сориентировавшись:       — Бобби, побудь снаружи. Пожалуйста.       Тот косится на мать, и, не встречая открытого сопротивления, кивает, понемногу успокаиваясь.       Старики никак не препятствуют, опасаясь, быть может, что весы качнутся не в ту сторону. Но это совершенно точно повод еще больше насторожиться.       Меня охватывает дрожь, но я все же нахожу в себе силы подняться.       — Что ж, раз ты лишил нас помощника, — выступает старая дрянь с ухмылкой, как только Бобби покидает комнату, — поработаешь тогда сам. Давно уже следовало с ней покончить.       Решительно шагает к ней:       — Нет. Нет! Хватит с нас смертей!       — Хватит с нас смертей, — издевательски передразнивает. — Жалкий кусок дерьма!       Вздрагивая как от оплеухи, он пристыжено наклоняет голову.       — Никчемный, бестолковый недоумок. Это всё из-за тебя! — хлесткие удары бьют по цели без промаха. — Из-за тебя я потеряла сына и внуков. Крис, мой бедный Крис. Мой дорогой мальчик. Лучше бы это был ты! Почему на его месте не ты?!       Он будто бы съёживается с каждым следующим витком льющихся изо рта гнусной старухи помоев, словно признавая и соглашаясь с каждым из упреков. И в нем столько вины и боли. Но поганая тварь все никак не может насытиться:       — Ничтожество! Предатель! Идиот! — она буквально захлебывается слюной. — Ты! Это ты навлек на нас беду! Разрушил нашу семью! Не просто приволок сюда эту шваль, так еще и не смог добить! Паршивый трус! Жалкое ничтож…       БА-АМ!       Я со всей силы залепляю ей пощечину поперек лица, вкладывая в удар такую полноту кипящей во мне ненависти и злости, что старуху откидывает в сторону, и ей приходится схватиться за рояль, чтобы устоять на ногах.       — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — я ору как заведенная. — Конченная ты сука!       Раненая рука полыхает огнем до слез, но я только крепче сжимаю кулак с одним единственным желанием — наброситься и разорвать чертову стерву на тысячи кусков. Нахуй клятвы. Нахуй всё.       Шею пронзает резкая боль, и комната вдруг начинает плыть перед глазами.       Всё движется как в замедленной съемке.       — Что ты ей вколол?!       — Сам знаешь.       Их голоса доносятся смазанным эхом.       И я снова обнимаюсь с полом.       В голове странный дурман, я совсем не чувствую реальность. Может быть, мне все снится. Кошмар, от которого не получается проснуться. Никак.       — Ты обещал, что она будет страдать сильнее, если не покончить с ней сразу…       — Сам-то насладился, а нам теперь мешаешь с возмездием…       — Если бы ты делал свою работу получше…       Старые мрази сливаются в унисон, образуя какофонию невыносимого галдежа. Силюсь сфокусировать взгляд, однако всё вокруг еще только больше плывет перед глазами.       Но если я понимаю правильно, что именно поехавший дед принимает за свидетельство избиения…       Господи.       — Тихо! Вы натворили достаточно. Но в одном ты точно права, мама.       Пытаюсь ползти, пользуясь моментом. Так странно, что никто не мешает.       Или я не сдвинулась с места? Блять.       Никак… не вернуть… контроль.       Похоже, я отключусь быстрее, чем это случится. Но хоть мир перестанет вертеться.       А разборки в разгаре.       — Все верно, это всегда была и остается моей работой отвечать за семью. И за последствия всех решений. Так что я со всем разберусь, как и обычно. А вы не будете больше вмешиваться. Предпочла бы Криса? Я тоже. Но тебе придется довольствоваться чем есть. Так что прекратите нарываться. Это последнее предупреждение.       Я брежу?       — Или что?       — Или отправитесь за решетку! И это не пустая угроза. Потому что, если вдруг забыла — я и есть закон.       Жуткие масляные картины. Изображения на них будто бы двигаются и готовы сорваться со стен.       Не хочу, чтобы ему пришлось сражаться со всей своей родней.       Хотя… он вроде бы неплохо справляется. Внезапно.       — Сынок, но как же…       — Мы закончили.       Я вдруг взмываю вверх.       Так странно. Я же не умею летать. Но парящее ощущение слишком приятное, чтобы усомниться. Закрываю глаза, откидывая голову. Полностью растворяясь в окутавших облаках. Невероятный кайф.       Давно забытое чувство из детства.       И тепло. Знакомое тепло, унимающее дрожь и отгоняющее холод.       Перед глазами все еще пестрый сумбур. Но мне больше не страшно.       Умиротворяющее спокойствие. И тишина.       Само тело кажется чем-то воздушным. А правая рука, раскачивающая в такт, перестает гореть огнем. Даже дыхание выравнивается.       Так хочется, чтобы полет не прерывался никогда.       Никогда.       Но…       Опускает на что-то мягкое. Кажется, на опостылевшую подстилку. Но это совсем не важно.       Из последних сил пытаюсь сконцентрироваться.       Четкая фигура на размытом фоне.       — Они… тебя… не заслуживают…       И наступает темнота.                     Мне снится пустота. Которую постепенно заполняют звуки. Сливающиеся в общий гул, отдающий сразу со всех сторон. То приближающийся, то отдаляющийся.       Возвращаются цвета, образующие невообразимое буйство смазанных красок, размытых и нечетких контуров, миражных отражений.       Мне мерещится пламя.       И я задыхаюсь от дыма.       Пытаюсь глотнуть кислорода, но не могу вспомнить как. Хоть и исправно открываю и закрываю рот, словно рыба, выброшенная на берег.       Не могу даже пошевелиться.       И лишь протяжный хрип вырывается из горла, вызывая непреодолимое желание вцепиться в него и остервенело рвать руками, только бы добыть заветный вздох.       И я…       — Лора! — кто-то дергает за руку.       Оставь.       — Вставай, э…       С трудом разлепляю веки.       — Бобби? Что…       — Идем, — он продолжает трясти. — Тебе нужно идти.       Не понимаю.       — Куда?       Вместо ответа он помогает подняться.       Кажется, эффект от седативной дряни почти прошел. Я хотя бы могу ровно стоять. И знакомое красно-черное окружение больше не представляет смазанный ком.       — Шшш… пока все спят.       Выводит наружу и начинает тащить за собой, схватив за плечо.       — Да куда мы идем?!       — Наружу. Тебе нужно уйти.       — Но… подожди, в смысле уйти?       Пытаюсь остановиться, но Бобби уперто ведет дальше. Кажется, даже не заметив моих попыток сопротивления.       Конечно, я же как тростинка в сравнении с ним.       Коридор. Лестница. Еще коридор.       Если происходит то, что, я думаю, происходит, то…       Вот черт.       — Зачем ты это делаешь? Не надо.       Не то, что бы я хотела остаться пленницей навечно, но все вдруг разворачивается так стремительно, не позволяя толком сориентироваться и осмыслить.       Мотает головой.       — Тебе. Нужно. Уйти.       — Но если тебя нака…       Его ручища вдруг закрывает мне рот, а вторая подхватывает поперек туловища, приподнимая над полом.       Отпускает в конце очередного коридора.       — Да что такое?       — Не хочу, чтобы Ти вдруг услышал, если он дома.       Так вот что это была только что за дверь.       — Быстрее.       Парадная дверь. Улица.       Вокруг довольно темно, но кажется на горизонте собираются первые проблески рассвета.       Впервые за долгое время вдыхаю полной грудью свежий воздух. Бодрящая прохлада.       — Ты знаешь, куда меня ведешь?       — Туда.       — В лес?       Оглядывает с подозрением.       — К шоссе.       Бобби окончательно утрачивает интерес к общению и упрямо топает по тропе, свернув с грунтовой дороги. Больно ступать босыми ногами, и я замедляюсь даже по его меркам ходьбы.       Долгожданная свобода выходит какой-то странной. И я совсем не понимаю, что с этим делать.       Ну, пиздец.       — Отсюда — прямо. Не сворачивай, — разжимает руку.       А потом что?       Это не продумал?       Ладно. Ладно. Спорить и объяснять, что остаться одной в ночном лесу без связи, личных вещей и тем более обуви, все равно бесполезно. Выбиралась и не из такого дерьма.       — Береги себя.       — И ты.       Шаг за шагом удаляюсь в заданном направлении, периодически оглядываясь. Пока его громоздкая фигура окончательно не скрывается за деревьями.       Сегодня точно не полнолуние, но я чуть ли не шарахаюсь от каждой тени. Мало ли кто тут еще водится. Первичный приятный холодок оборачивается ознобом.       Доползаю до ближайшего поваленного дерева, изрядно исколов все ступни.       Вот так развилка. Судьбоносный, ебать, поворот.       Внезапный шанс, которым глупо не воспользоваться. Но я почему-то медлю.       И дело не в отсутствии обуви.       Я в ебанном замешательстве.       По-хорошему надо не дурить и заняться делом. Выбраться из леса, добраться как-то до города и…       Свалить из проклятого захолустья навсегда?       Прекрасный план. Но есть одна проблема.       Которая «я есть закон» и вся такая трагичная.       Да блять.       Второй вариант — добраться до участка и подождать там. Но в нем еще могут в теории ошиваться федералы, к объяснениям с которыми я не сказать, что бы готова.       Да и что выйдет за хуета? Все равно что предложить снова себя похитить, если там встретится лишь один шериф.       Мрак.       Я прекрасно понимаю, что нужно бежать, пока есть возможность. Оставить весь этот кошмар и пытки позади. Но…       Не будь дурой, Лора! Нашла где сомневаться.       Долбанутая самоубийца.       Какой же бред.       Хватит!       Я твердо решаю идти к дороге.       И сворачиваю в противоположную сторону.                     То удивление, когда не сбежала из участка в ночь первого превращения Макса. Раунд второй.