I.
13 июля 2022 г., 00:25
«Кто сильнее страдает, тот меньше об этом говорит».
— Я вас ненавижу! — раздаётся крик на первом этаже дома, после чего входная дверь закрывается с громким хлопком со стороны улицы. Горло горит, глаза слезятся, он чувствует, как всё внутри него полыхает от злости и обиды. Эмоции просятся наружу, требуют немедленного выхода, и он поддаётся им, не в силах контролировать этот жгучий коктейль. Плотину прорывает буквально через пару метров: подросток останавливается посреди дороги, запрокидывает голову и кричит со всей мочи, наплевав на то, что может сорвать себе голос таким образом. Как же бесит. Бесит своя слабость, бесит улица, на которой он живёт вот уже много лет, бесят родители, с которыми просто невозможно разговаривать. Чем он заслужил такую жизнь? Никогда никого не обижал, рос послушным и бесхребетным мальчиком, дорогу никому не переходил. Тогда почему вынужден вытирать мокрое лицо рукавом старой толстовки и стаптывать ноги в кровь? Внутри слишком много ненависти: она словно ширится с каждым днём, увеличиваясь в размерах, и медленно натягивает стенки, собираясь разорвать своего хозяина в клочья. Как же он устал с ней бороться. Сначала копил в себе, решив, что так будет правильнее, а теперь, после образования залежей, когда свободное место закончилось, не знает, куда её девать. Единственный способ — измотать себя физически, чтобы на проявление каких-либо эмоций банально не осталось сил. Не умеет по-другому, к сожалению. Никто не научил, как справляться с подобным состоянием, поэтому Чонгук направляется на футбольное поле, бросает свой рюкзак на грязную траву и переходит на бег. И вот когда он перестаёт чувствовать ноги, когда те заплетаются, становясь ватными, только тогда он останавливается и падает на землю спиной. Чёртова дыхалка. Почему он такой слабый? Мелкий моросящий дождь вынуждает закрыть глаза. Воздух пахнет дождём, серые тучи нависли над городом, как бы предупреждая, что нелётная погода затянется надолго. Промокший и чертовски уставший, Чонгук заставляет себя подняться на ноги. Насквозь мокрая одежда прилипла к телу, волосы напоминают сосульки, вода не прекращает капать с подбородка на шею. Начавшийся ливень окончательно портит настроение. Пора возвращаться домой, только вот желания делать этого никакого нет. Лучше он будет слоняться до самой ночи, а потом, дождавшись, пока родители соберутся спать, незаметно проберётся к своей комнате, не забыв закрыть сломанную дверь на замок (уже по привычке). Выбора нет. Чонгук обращает внимание на то, что в окнах не горит свет, и немного расслабляется. В конце концов, идти ему больше некуда. После очередного спора всегда уходит из дома, обещая больше не показываться на глаза, и всё равно приползает ближе к ночи, когда на улице холодает. Он не выбирал такую жизнь. Не выбирал, в какой день ему появиться на свет и в чьих руках оказаться после рождения. Однако он вынужден мириться с происходящим и день за днём собирать все силы на то, чтобы не положить конец своему никчёмному существованию. Вообще-то, он рос счастливым мальчиком. Детство, пускай и было совершенно обычным, подарило немало хороших воспоминаний. Родившись в крупнейшем городе штата Джорджия, в Атланте, он даже не подозревал, насколько этот мир бывает жесток и несправедлив. В возрасте двух лет они с мамой уехали на Родину, в Южную Корею, где он прожил с бабушкой почти четыре года. После им пришлось вернуться — отцу предложили неплохую должность в компании. Больше они никуда не выезжали, Атланта могла по праву считаться его родным домом, однако у него не поворачивался язык сказать что-то подобное. Он плохо говорил на корейском, воспринимал только английскую речь, и всё же место, в котором он провёл большую часть своей жизни, вызывало неприязнь и непреодолимое чувство одиночества. Когда дом ассоциируется не с теплом и уютом, а с тоской и разочарованием, находиться в его пределах хочется меньше всего. Помнит, как в детстве, услышав тяжёлые шаги отца, в панике подрывался с кровати и бежал к письменному столу, открывая любую попавшуюся книгу. Колени потом ещё долго тряслись, он старался сидеть неподвижно, потому что знал, что его сканируют с ног до головы. Первое время ему казалось, что отец проверяет его, потому что хочет, чтобы он вырос смышлёным мальчиком. Потом до него дошло: ему было плевать, учится его сын или играет в игры, он искал малейший повод для упрёка. Плохо заправил кровать? Следует вынести наказание, чтобы дисциплинировать его в будущем. Пропустил свою очередь на вынос мусора? Будешь выкидывать его целую неделю. Отец не терпел, когда он опаздывал или повышал голос, когда переключал канал без разрешения, когда чавкал, не до конца закручивал крышку от молока, хранил под кроватью комиксы. Но больше всего его раздражали плакаты над его кроватью. Чонгук тогда увлёкся музыкой: частенько лежал в постели в наушниках и болтал ногами, разглядывая постеры любимой рок-группы. Однажды отец ворвался в его комнату и, ничего не сказав, принялся срывать со стены всё, что попадалось ему на глаза. — Об учёбе думай, а не занимайся ерундой, — холодно произнёс тот, когда уходил. Напуганный Чонгук забился в угол. Порванные плакаты восстановить не удалось, а на новые ему не дали карманных денег. В тот момент он осознал: всё, что дорого сердцу, нужно прятать от чужих глаз. Так он стал скрытным. На строгость отца мама закрывала глаза. Она была кроткой женщиной и лишний раз не открывала рот, считая, что её обязанностью служит поддержание чистоты в доме и приготовление вкусной еды на завтрак, обед и ужин, так что воспитанием занимался исключительно отец. Личные дневники он не вёл по простой причине — боялся, что в какой-нибудь день проснётся и не обнаружит блокнот под матрасом. Неудивительно, что через некоторое время у него развилась повышенная тревожность, которая постоянно маячила где-то на периферии, словно поджидая подходящего момента для нападения. О существовании панической атаки он узнал в возрасте девяти лет. Если исключить странное поведение отца, которое всегда возникало вспышками, в целом у них не случалось конфликтов. К счастью, отец ежедневно пропадал на работе, возвращался уставшим и раздражённым, жалуясь на неблагодарных пассажиров, которых он возил, начиная с раннего утра. Несмотря на привычную сдержанность, с людьми он обходился дружелюбно. Водитель из него получился неплохой. Наблюдая за тем, как мама кружит вокруг своего мужчины, пытаясь угодить ему, потихоньку Чонгук понимал, как устроен этот мир. Какая-то часть его знала, почему маме приходилось быть удобной и мягкой. Так ей было выгодно. Она жила в доме, брала кредитку мужа время от времени и раз в неделю тихо вздыхала в постели, когда чувствовала тяжёлую ладонь на своём бедре. В целом, её жизнь сложилась удачно: выскочила замуж в девятнадцать, переехала в другой город, родила сына. Правда, не окончила университет, но кого это волнует? Главное, есть какая-никакая стабильность и двухминутный секс каждое воскресенье. Иногда Чонгука неимоверно бесила её бесхребетность. Родители ссорились редко, но когда это происходило, мама первым делом бежала с извинениями, даже если была не виновата. В любом случае он её никогда не осуждал. Она дорожила той жизнью, к которой уже привыкла, потому что знала, что в случае развода она останется ни с чем. Отец, конечно, не выгнал бы её на улицу — вероятнее всего, ушёл бы сам, — проблема была в другом: она не умела быть одна. Не умела зарабатывать, не умела чинить кран и решать проблемы самостоятельно. Превратившись в тепличное растение за пятнадцать лет брака, она уже не представляла свою жизнь без сильного мужского плеча. Искать кого-то другого не хотелось, потому что в этом случае ей пришлось бы рискнуть, а она не могла. Вернее, боялась. Приросла к своему мужу, так и привыкла следовать за ним всю жизнь. В какой-то степени он понимал и отца, и это, на самом деле, его не особо радовало. Тяжёлое детство оставило отпечаток на личности, сделав его грубым, чтобы он банально смог защитить себя от внешних угроз. Дедушку Чонгук толком не помнит (был слишком маленький, когда тот умер), знает его лишь по рассказам. Отец как-то вспоминал себя мальчиком: в возрасте пяти лет он отправился на рыбалку с дядей, тот был пьяным в хлам, на середине озера их лодка перевернулась. Плавать тогда он не умел. Пришлось научиться. Вернулся домой весь мокрый и напуганный до чёртиков, потому что на его глазах из воды достали труп, а его отец, сидя напротив телевизора, только пожал плечами и велел не выходить из дома так поздно. На первые коньки и велосипед он заработал сам: пока друзья бегали летом на речку, он шёл к соседям и, отмахиваясь от назойливых насекомых, допоздна окучивал грядки. Ему было всего шесть с половиной, и всё, что он слышал от родителей, так это: «Ты должен сам заботиться о себе». Чонгуку было по-человечески его жаль. Они родились и выросли в разное время. Любое замечание отца после рассказов о его непростом детстве больше не казалось таким ужасным. У всего была своя причина. Да, он не переставал злиться на него и моментами даже ненавидеть, но отец никогда не выставлял его за порог дома без гроша в кармане. Чонгук сбегал сам. Его отец был преисполнен ненавистью ко всему миру, однако каждый день на протяжении десяти лет он вставал ровно в пять тридцать и шёл на работу, потому что знал, что ответственность за содержание семьи лежит полностью на нём. Порой тот был полным мудаком, но ещё ни разу он не бросал их с матерью, — хотя бы за это его стоило уважать. Отношения с родителями остаются натянутыми по сей день. На маму, по большей мере, ему плевать — та его никогда не трогает, но и не защищает, что задевает ещё больше. Хоть бы раз заступилась, пока он, сдерживая слёзы, глотал комок обиды и выслушивал крики отца. Стоило тому повысить голос, даже немного, глаза сразу же застилало пеленой. Чонгук ненавидел себя за это, но не мог ничего поделать — плакал каждый раз, когда на него кричали, а отца это по какой-то причине жутко бесило. — Да будь ты уже мужиком! Хватит сопли распускать! Интересно, сколько раз он слышал эту фразу в своём детстве? Чонгук уверен, что немало, ведь за проявление слабости его отца били палкой (тот сам рассказывал). Так странно, что он осознавал эту простую вещь: на нём отыгрывались за свои детские искалеченные годы и полученные психологические травмы, и при этом ничего не делал. Отца уже не исправишь, разговаривать с ним бесполезно, оставалось терпеть, терпеть, терпеть. Он варился в котле под названием трусость и испытывал жалость к самому себе. Особенно сегодня, возвращаясь домой в сырой одежде, которую хочется немедленно снять с себя и оставить под кроватью до утра, — конечно, он пожалеет об этом после, но сейчас ему всё равно. Раздевшись до нижнего белья, Чонгук залезает под одеяло и смыкает губы. Унять дрожь не получается ещё долго. Он лежит с закрытыми глазами на боку, трясётся от холода и понимает, что больше так продолжаться не может. Сколько раз надо разбиться вдребезги, чтобы перестать калечить себя? А если в следующий раз он просто не сможет собрать себя по кусочкам? Что делать тогда? Его душа — как хрустальная статуэтка, и кто знает, как быстро та превратится в осколки.***
— Хочу поступить в колледж в Нью-Джерси, — говорит он следующим утром. «Куда угодно, лишь бы уехать отсюда подальше», — читается между строк. Не будь Мэйсон Фостер таким узколобым, наверняка бы догадался о причине начавшегося разговора и не стал бы задавать неуместные вопросы, наподобие: — Кто этот чувак? Ваш новый сосед? — Тот указывает рукой на незнакомца, что таскает коробки из автомобиля в дом напротив. Протягивая косяк, Чонгук пожимает плечами. Мужчину в клетчатой рубашке и джинсах заметил ещё давно, но особо не обращал на него внимания — голова забита совершенно другими мыслями, так что следить за тем, кто там переезжает, ему неинтересно. Проследив безразличным взглядом за чужой фигурой, он вновь отвлекается на самодельную закрутку — единственное, что может расслабить его в последнее время. Пока отец на работе, а мама занята обсуждением последних сплетен у своей подруги, можно позволить себе такую вольность, как развалиться на крыльце дома и раскурить один косяк на двоих с местным раздолбаем и по совместительству его одноклассником. Вряд ли Мэйсон окончит школу — попадёт в колонию для несовершеннолетних быстрее. Чонгуку, если честно, до лампочки, что произойдёт с его приятелем. Они общаются не так близко, чтобы переживать друг за друга. К тому же, Фостер — одна из возможностей отвлечься от бесконечного самоанализа. Не только путём раскуривания косяка под окнами собственного дома. Этим же вечером они приходят в заброшенное здание, которое пользуется популярностью у многих местных подростков. Что здесь только не происходило, каждую неделю возникают новые слухи и поводы для обсуждений. На днях, к примеру, вся школа обсуждала, что Саманта Кларк потрахалась с капитаном баскетбольной команды прямо на старом диване, на котором дыр от сигарет больше, чем размазанных блёсток на её груди (а блёстки она просто обожает). Бог знает, что её сподвигло на такой поступок. Возможно, несколько банок пива. Не зря Чонгук предпочитает ограничиться двумя. Не то чтобы он против перепихнуться с кем-нибудь даже в такой дыре, как эта, просто не хочется становиться объектом для обсуждений. Сомневаться глупо, новости о том, что Чон Чонгук потерял девственность посреди мусора и ржавых бочек, разлетится за мгновение. Он, конечно, не звезда школы, но и не замухрышка, о существовании которой никто не знает. Кивнув знакомым в качестве приветствия, Чонгук замечает свободное место и устраивается в ободранном кресле, рядом со своими друзьями. Юнги, заметив его, отвлекается на секунду от разговора и протягивает ему руку. Чонгук пожимает её, обращая внимание на то, что на Чимине чужая толстовка. Спустя пару минут те перестают говорить. Юнги замолкает, приняв привычную позицию — наблюдать за окружающей обстановкой, а вот Чимин поворачивается к нему и одаривает улыбкой — тёплой и искренней, дружеской, однако от неё Чонгука тошнит. Знает, что тот не притворяется, он действительно такой: хороший мальчик с добрым сердцем. И всё же у него имеются причины для ненависти. По пути домой он старается держаться позади. Юнги и Чимин, идущие в нескольких метрах от него, молчат. Их плечи время от времени соприкасаются, и оба, неловко улыбнувшись, отодвигаются и поворачивают голову в противоположную сторону, чтобы через пару минут вновь встретиться взглядами и проделать всё то же самое. Эта игра началась относительно недавно. Чонгук не сразу заметил, что его друзья заметно отдалились от него. Его перестали звать на ночёвки, потому что Юнги всё чаще приглашал Чимина посмотреть у него какой-нибудь фильм. Поначалу это не особо расстраивало — Чонгук привык держаться в стороне, пока в это время друзья спорили наперебой друг с другом, а он сидел отдельно и молчал, ведь добавить было абсолютно нечего. Влезать в чужой разговор — такая себе идея, особенно тогда, когда твои попытки вставить хоть одно слово остаются незамеченными. Он чувствовал себя лишним, но и оставаться один не хотел, поэтому предпочитал бродить тенью рядом, нежели считаться неудачником без друзей. — До встречи! Стоящий на другой стороне дороги Чимин машет ему на прощание. Чонгук выдавливает из себя подобие улыбки, затем догоняет Юнги, чтобы дальше пойти вместе. — Нормально всё? — спрашивает Юнги чуть позже. Чонгук на автомате кивает. Юнги часто задаёт этот вопрос, когда они остаются наедине. То ли таким образом он заполняет тишину между ними, то ли напоминает о своём присутствии в его жизни, якобы: эй, я всё ещё твой друг, ты всегда можешь рассказать мне о своих проблемах. Чонгук не расскажет, и Юнги это прекрасно знает, но не перестаёт спрашивать из раза в раз. Он пытается быть вежливым? Или просто не знает, что сказать? Не хочется думать, что их общение построено на любезной лжи. Это с Чимином всё наигранно и натянуто, потому что по-другому не получается, а Юнги всегда был для него ближе остальных. По крайней мере, Чонгук верит в это. Нормально всё? Не думаю. Я вчера снова поссорился с отцом, а потом проплакал весь вечер и чувствовал себя просто отвратительно. Да, конечно, с ним всё в порядке, если не считать того, что он заебался. Каждый раз, прощаясь с Юнги, он подавляет в себе желание подойти и банально обнять его, рассказав о том, что он в него, вообще-то, давно влюблён. Не как в друга, а как в парня. И что он, чёрт возьми, больше всего на свете хочет прижаться к его груди, закрыть глаза и ощутить касание к своим волосам. Хочет, чтобы Юнги перебирал своими длинными пальцами его тёмные пряди и о чём-нибудь рассказывал, а он слушал бы его тихий размеренный голос и старался не заснуть в тёплых объятиях, которые ему необходимы как воздух. Всё, на что хватает смелости — улыбнуться в ответ и пожелать спокойной ночи. Какой же он трус. Юнги даже не догадывается, с какой силой он сжимает пальцы в карманах. Тому и не нужно знать на самом деле. Ну зачем он ему такой поломанный, со сколами и трещинами? Тем более, когда рядом есть другой, без проплешин и видимых повреждений? Тот, кто вызывает улыбку на его лице и делится любимой музыкой, чтобы поднять ему настроение даже в самую унылую погоду. Чонгуку с ним никогда не сравниться. — Эй! Чужой голос вырывает из мыслей. Он поднимает голову, различая вдалеке мужскую фигуру. Рядом с ним на поводке бегает золотистый ретривер. — Ты ведь живёшь через дорогу, да? — несмотря на отсутствие заинтересованности в разговоре, продолжает тот. — Мы теперь соседи. Ах да, новый сосед. Из-за него утром пришлось избавиться от косяка, ведь кто-то был чересчур любопытным. Неприятности Чонгуку не нужны. Остаётся надеяться, что мужчина ничего не заметил, а если и заметил, то у него хватит ума не жаловаться его родителям. Чонгук окидывает незнакомца оценивающим взглядом. Ничего необычного: серые спортивные штаны, кофта на замке такого же цвета, белая футболка и недешёвые кроссовки для бега. Единственное, что вызывает интерес — приятная наружность, а вернее корейская внешность. Не похож на типичного азиата хотя бы потому, что сразу перешёл на «ты» и говорит без акцента. Вместо ответа — слабый кивок. Пройдя мимо, Чонгук направляется к своему дому, но, не успев дойти до двери, вздрагивает. — Ронни! Место! Собачий лай, здорово напугавший его, быстро прекращается. Пёс послушно выполняет команду, и улица вновь погружается в тишину. У Чонгука чуть сердце не остановилось, честное слово. — Прошу прощения, он привык к вниманию, — улыбается сосед, однако его слова остаются проигнорированными. Чонгук заходит в дом. Общаться с кем-то нет никакого желания. Свет нигде не горит, на первом этаже тихо. Отлично. Прошмыгнув к лестнице, он тормозит и вздыхает, встречаясь в темноте с недовольным взглядом отца. — Почему так поздно? — Не твоё дело. — Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне? Поднять глаза и посмотреть на отца — испытание не из лёгких. Он вскидывает подбородок и поджимает губы, понимая, что грубить сейчас не стоит. Его будто иголками тыкают со всех сторон, душевные раны кровоточат, болезненно ноют, и он, честно, уже устал защищаться. — Я пойду к себе, — тихо. Мужчина вытягивает руку, собираясь схватить его за локоть, однако в последний момент отказывается от этой идеи и отходит в сторону, пропуская сына на второй этаж. Чонгук незаметно вздыхает с облегчением. Хотя бы сегодня мина не взорвалась под ногами и его не разорвало на части. Не придётся вновь плакать в подушку, стараясь быть тише, и мысленно ненавидеть. Не отца, а себя, потому что он продолжает этот бессмысленный бег по кругу. Потому что ему по-прежнему страшно, и он не знает, что с этим делать. А дальше — закрыть глаза и постараться поскорее заснуть, ведь так безопаснее всего.XXXTENTACION — Save Me ♫ So save me, before I fall So save me, I don't wanna be alone ♫
