Пыль

      До отделения домчались буквально за несколько минут. Максим хорошо знал дорогу и еще лучше чувствовал машину. Один из светофоров они пролетели на последней секунде. Коля был уверен, что субару впечатается в зад несчастной октавии, но этого не произошло.       Когда Максим припарковался напротив обшарпанной красной двери, Коля выдохнул с облегчением. После такой гонки хотелось курить, но времени на это не было. У входа уже стоял Палыч, который явно поджидал Максима.       — Мог бы и не приезжать. Не знаю, зачем Стас тебе позвонил, мы в состоянии справиться и без столичных гениев, — он хмыкнул. — А ты чего тут забыл? — поинтересовался Палыч, заметив Колю.       — Были в гостях у его деда, — объяснил Максим. — Говорит, что знает потерпевшую.       — Его не должно здесь быть. — Палыч нахмурился.       — Как и меня, — Максим пожал плечами. — У меня сегодня выходной, но Стас сказал, что это может быть связано с найденными трупами. А девочка — его подруга, пусть поддержит.       — Ее есть кому поддерживать. Я позвонил отцу.       — Как она вообще попала в отделение? — деловито поинтересовался Максим.       Он преображался на глазах. От веселого и искреннего молодого мужчины не осталось и следа, Максим превратился в серьезного и занятого делом полицейского.       Максим с Палычем шли чуть впереди и обсуждали детали, Коля семенил следом и молча слушал. Выяснилось, что грязная и заплаканная Соня явилась в отделение сама.       — Освидетельствование? — коротко спросил Максим.       — Не возили, несовершеннолетняя. Ждем родителей, — после небольшой паузы Палыч добавил: — Я дружу с ее отцом.       — Могут быть сложности?       — Могут, — Палыч кивнул.       Эти двое явно говорили о чем-то, что было понятно только им. У одного из кабинетов они остановились. Это был тот самый кабинет, в котором Колю отчитывали за драку. Так давно, будто бы в другой жизни. Максим открыл дверь и пропустил Палыча вперед, Коля хотел прошмыгнуть следом, но у него не вышло.       — Посиди здесь, — произнес Максим, мягко останавливая его рукой. — Я позову, когда будет можно.       Коля хотел поспорить, но из-за приоткрытой двери раздался всхлип, и он сдался, послушно сев на потертый стул. От мыслей о Соне сердце тоскливо сжималось.       Какое-то время Коля не шевелился и молча прислушивался к доносящимся звукам. В коридоре было темно, мрачно и одиноко, а разговор велся очень тихо. Коля долго мялся, но, поняв наконец, что менты не планируют никуда выходить, все-таки решился нормально подслушать.       Он прислонился к простой деревянной двери и приложил ухо к щели возле косяка. До него доносились лишь отдельные слова:       — Не знаю.       — Не дави.       — Папа…       — Где моя дочь? — голос, прогрохотавший за спиной Коли, заставил его дернуться.       — Блядь, — пробормотал он, отпрыгивая от двери. — Дядь Паш?       — Колька? — удивленно произнес отец Сони. — Ты чего здесь?       Когда он подошел вплотную, Колю обдало ароматной волной из смеси коньяка и табака. Он сделал вид, будто бы ничего не заметил. Павел Ефимович был своеобразным мужиком. Язык не поворачивался назвать его плохим человеком, но и хорошим — тоже.       По меркам их городка он был очень успешным. Собственная автомастерская — это вам не хухры-мухры. Он был общительным, не веселым, но способным находить с людьми общий язык.       Однако Коля знал его и с другой стороны. Отцом для Сони он был никудышным. Очень строгий и требовательный Павел Ефимович ждал от нее невероятных успехов в учебе и исключительно правильных выборов и решений в личной жизни. К последним Коля, конечно, относился с натяжкой, но все же его скрепя сердце принимали. Вероятно, считая, что такая умная девочка еще триста раз одумается и найдет себе кого-то из своего круга.       Если быть честным, то никакого круга в реальности не существовало. Павел Ефимович долго и тяжело пахал, чтобы добиться того, что имел. Он в свое время не получил образование и поэтому считал, что Соне оно жизненно необходимо. В какой-то мере он по-своему о ней заботился. Но он не умел быть ни ласковым, ни понимающим, ни откровенным.       А еще он любил выпить. Когда Соня первый раз на это пожаловалась, Коля лишь пожал плечами. Неприятно, но все пьют. Однако потом выяснилось, что Павел Ефимович не «все». Он не употреблял много, он пил, как сам это называл, по-аристократически. Не водку, а коньячок; не в любое свободное от смены на заводе время, а за ужином. Впрочем, для его дочери это были лишь детали. Она видела либо занятого, либо выпившего отца, требующего показать дневник.       И, судя по всему, даже в такой тяжелый момент Соне неоткуда было ждать другого. Коле оставалось лишь надеяться, что в отделении объявится и ее мать. Но это было маловероятно, поскольку Надежда Игоревна была молчаливой, живущей в своем мире женщиной, воспитывающей нездорового сына. Казалось, она давно забыла о наличии дочери. Коля мысленно поблагодарил Максима за то, что тот взял его с собой.       — Соня там? — спросил Павел Ефимович.       Коля кивнул:       — Я услышал о том, что случилось, хотел поддержать ее, но они не пускают.       — Совсем оборзели, — прогремел Павел Ефимович и, недолго думая, сдвинул Колю со своего пути.       Однако влететь в кабинет он не успел, с той стороны послышался шум и дверь открылась.       — Где моя дочь? — мрачно спросил Павел Ефимович у вышедшего в коридор Максима.       Они стояли очень близко друг к другу, и Коля не сомневался в том, что Максим ощущал густой аромат алкоголя, повисший в воздухе. А еще он был уверен, что, в отличие от него самого, тот не промолчит. И оказался прав.       — Опять бухой? — зло проговорил Максим. — Здесь вообще есть нормальные родители?       — Ты ахуел? — даже как-то немного растерянно произнес Павел Ефимович. — Где моя дочь?       — Напои его кофе, пусть придет в себя, — обратился Максим к вышедшему следом Палычу. — Для освидетельствования нужно согласие адекватного законного представителя.       — Я тебе не мальчик, чтоб команды исполнять, — буркнул Палыч.       — Она не поедет ни на какое освидетельствование, — прорычал Павел Ефимович.       — Она жертва преступления. Ее изнасиловали, избили и бросили умирать, — мрачно проговорил Максим. — Она поедет.       Взгляд Коли растерянно метался между участниками спора. Соня не выходила из кабинета.       — Кто тебе сказал, что ее изнасиловали? Выпила лишнего и побоялась домой идти. Никто мою дочь не трогал, — Павел Ефимович сделал шаг вперед, затем обвел всех присутствующих взглядом и добавил: — Вы все, запомните это. Соню никто не насиловал. — Он попытался пройти в дверной проем, но Максим его остановил.       — Она не в том состоянии, чтобы слушать твои обвинения. Приходи в себя, и мы поедем в больницу. Найдем ублюдков, которые это сделали, и закроем их надолго.       — Ты чо, русский язык не понимаешь, пидор? — Павел Ефимович почти кричал. — Палыч рассказывал, чем ты там в своей Москве баловался. Ты, может, и привык к своим извращениям, а мою дочь ни одна скотина не тронет! Никаких осмотров!       Максим побелел. Коля растерянно заморгал.       — Папа, пожалуйста, — тихонько произнесла Соня.       Она возникла в проеме внезапно, дверь закрывала половину ее фигуры, но Коле хватило одного мельком брошенного на ее лицо взгляда, чтобы понять, насколько все плохо. Она выглядела еще хуже, чем сам Коля: скулы и шею покрывали синяки, под глазом расцветал кровоподтек. Но самым до дрожи впечатляющим было то, во что Соня была одета. Вместо привычных и любимых ею свитера и джинсов на ней была короткая, едва прикрывающая бедра юбка и белая рубашка с коротким рукавом. Одежда наводила на мысли о форме японских школьниц, но была очень грязной. На запястья она зачем-то навесила плетенные из мулине фенечки.       — Соня, — Павел Ефимович перешел на испуганный шепот.       — Убедился? — мрачно произнес Максим.       В глазах Павла Ефимовича заплясали молнии, он кинулся на Максима. Быстрее всех отреагировал Коля. Он бросился между ними раньше, чем кулак Сониного отца угодил в челюсть Максима. Соня завизжала и исчезла в дверном проеме.       — Дядь Паш, ну вы чего, — шумно выдохнул Коля, оттаскивая его в сторону.       Тот сбросил Колину руку и начал орать, едва не захлебываясь слюнями:       — Никто не узнает о том, что мою дочь изнасиловали, ясно?! Я не допущу такого позора! Никто из вас никому об этом не расскажет, а иначе я устрою вам райскую жизнь! И особенно тебе, пидор, — он ткнул пальцем в Максима. — Я засуну тебе в жопу бутылку такой толщины, что хуй твоего ебаря покажется тебе ивовой веточкой, понял?       — Если ты сейчас же не заткнешься, я закрою тебя за нападение на сотрудника полиции, — голос Максима звучал холодно, но Коле показалось, что его руки слегка дрожат.       Впрочем, Коля и сам с трудом справлялся с шалящими нервами. Он не до конца понимал, что вообще происходит, но чувствовал, что эта разборка точно не сулит никому ничего хорошего.       — Не можешь, — вдруг ехидно произнес Палыч. — Ты не при исполнении, у тебя выходной.       Максим бросил на него мрачный взгляд, а Павел Ефимович воспользовался ситуацией и вновь попробовал кинуться с кулаками. На этот раз среагировал Палыч. Он преградил другу путь как раз в тот момент, когда на крики подоспел еще один незнакомый мужчина в форме.       Пока все вокруг суетились, Коля незаметно прошмыгнул в кабинет. Он не сразу нашел Соню: она забилась в самый дальний угол и сидела, прикрыв лицо руками. Подойдя ближе, Коля заметил, что и ее пальцы покрыты синяками.       — Привет, — тихо произнес он, опускаясь рядом, прямо на пол.       Она громко всхлипнула и отняла руки от лица.       — Привет, — чуть задыхаясь от слез, проговорила Соня, а затем посмотрела на Колю и вдруг довольно четко произнесла: — Ой, а что с тобой? Опять подрался?       Коля улыбнулся. В этом была вся Соня.       — Немного, — он слегка пожал плечами. — Ерунда. Как ты?       — Не ерунда, — она мрачно ухмыльнулась. — Я уже жалею о том, что пришла сюда.       — Ты все правильно сделала, — постарался подбодрить ее Коля.       — Нет, — Соня покачала головой. — Папа прав, это позор.       — Он не в себе.       — Я сама виновата.       — Да в чем? — Коля всплеснул руками.       — Поверила, что действительно ему нравлюсь, — она криво улыбнулась.       — Кому? — Коля растерялся.       Он слышал где-то вдалеке Максима, который чем-то громко возмущался. Коля мог разобрать лишь отдельные фразы о незаконности происходящего.       Соня не успела ответить. В кабинет завалился Палыч.       — Ты, — он указал на Колю, — пошел отсюда.       — Нет, — возмутился тот.       — Пошел вон, — медленно, почти по слогам, произнес Палыч. — Ей надо поговорить с отцом. Соня, вставай.       — Дядь Вить, — умоляюще начала та.       — Все будет хорошо, милая, — почти ласково произнес Палыч, подавая ей руку. — Ты еще здесь? — буркнул он, заметив, что Коля не сдвинулся с места.       — Иди, Коль, — мягко произнесла Соня. — Все нормально.       Он знал, что не должен уходить, но не знал, как остаться. Голос Максима стал громче. Коля еще раз внимательно посмотрел на Соню, получил от нее утвердительный кивок и с тяжелым сердцем вышел из кабинета.       Находиться в отделении не хотелось, а куда пойти, Коля не знал, поэтому просто вышел на крыльцо, встал на ступени и закурил.       Дед знал, что он ушел к Максиму и не должен был его потерять, но время было уже за полночь, поэтому Коля на всякий случай решил кинуть ему смску.       На улице было свежо и прохладно, участок лестницы перед отделением освещал тусклый фонарь, но дальше царила настоящая тьма.       Коля слышал шум за своей спиной, но вернуться не решился. Он будто бы все еще видел избитую Соню, побелевшего Максима и плюющегося от ярости Павла Ефимовича. Было не просто грустно — Колю брало отчаяние, вызванное собственным бессилием.       Он довольно долго стоял, почти не шевелясь, лишь изредка поднося ко рту сигарету и медленно выдыхая дым. В какой-то момент тлеющий окурок неприятно обжег ему пальцы. Он выругался, выбросил его в урну, а затем продолжил стоять, пялясь в чернильную ночь.       Первыми мимо Коли пронесся Павел Ефимович, держащий плачущую Соню под руку.       — Сонь, — тихонько окликнул Коля.       Она лишь стыдливо опустила голову.       Следом за ними вылетел злой Максим.       — Этот мудак увел ее, прикинь? Она поговорила с отцом и заявила, что все придумала, а поскольку из-за дружбы с Палычем ее никто не оформлял, они просто ушли. Блядь, да ей крупно повезло, что она не разделила участь тех несчастных и не осталась трупом на каком-нибудь пустыре.       — Она его боится, — Коля протянул Максиму открытую пачку, и тот достал сигарету.       — Но она же пришла сюда, а не домой.       — Именно поэтому и пришла, — мрачно произнес Коля.       Он был так же зол и возмущен, но куда лучше знал Соню.       Какое-то время они стояли молча. На языке у Коли вертелся еще один вопрос. Куда менее важный, чем обсуждение того, что случилось с Соней, однако не покидающий его голову последние минут двадцать. Где-то в груди неприятно екнуло, но он все же произнес то, о чем думал:       — Ты реально пидор?       — Гей, Коля, — Максим посмотрел ему прямо в глаза. — Да, я правда гей.       — Фу, бля, — растерянно произнес Коля. — Реально в жопу ебешься?       Максим тяжело вздохнул:       — Что-то тебя не волновало, как и куда я ебусь, когда надо было прикрывать твою, — он сделал акцент на этом слове, — жопу.       — Так я не знал, — Коля нахмурился.       — А теперь знаешь. Теперь все знают. Снова, — он произнес это с такой горечью, что Коля вздрогнул.       Не говоря больше ни слова, Максим бегом спустился с крыльца. Пиликнула сигналка, громко хлопнула дверь. Субару вспыхнула фарами и через мгновение исчезла, оставив за собой лишь скрип шин.       Коля еще долго смотрел ей вслед, представляя, как она петляет по дворам и закоулкам. Ему хотелось громко разораться, выпить или что-нибудь ударить. А лучше — все разом.       Он испытывал странную смесь отвращения, разочарования и печали.       «Снова», — звучал в его голове горький голос Максима.       — Блядь, — прошептал Коля и, вытащив из пачки еще одну сигарету, поплелся домой.