Альфач-попаданец

      В общем, скоро по моему владению распространился слух, что правитель слегка помутился рассудком. Следствием моей неадекватности стало то, что я готов был принять и понять каждого. Пускай граждане сначала и относились к этим слухам крайне скептически, но их уверили те, кто был на площади во время казни. Я уже и не помнил, что такого наговорил там...       Даже если учитывать, что многие граждане не поверили слухам, даже если учитывать, что многие из них попросту не умели писать, со всех концов моего владения всë же стали приходить письма. По доброте душевной и не знанию я велел нести их всех ко мне.       Увидев их, я понял, что променял одни кипы бесконечных бумаг на другие.       На моём письменном столе был потоп из конвертов. Даже равнодушный Адальберт, увидев это, ахнул. Я с бодрым видом закатал рукава рубашки и решительно посмотрел на юношу. — Ха! Ничего! Прорвёмся, — я храбрился. — И не такое разгребали.       Адальберт оставил меня. Он для себя решил: пускай я играюсь со своим владением, как я хочу, пускай и веду себя как наивный ребёнок и притворяюсь, что узнал о мире только что. Я ведь не делаю ничего отвратительного с ним, а значит он временно может позабыть о страхе - об осторожности, конечно, нет - и попытаться получать удовольствие от этих глупых игр тоже.       Солнце за окном уже достигло ровныэ геометрических фигур деревьев. Красные лучи заглядывали ко мне в комнату, лизали мои руки. А мне всё казалось, что гора писем не стала меньше. — Мне нужен будет государственный орган, который будет это читать и отсылать мне только действительно важные, — пробормотал я. Действительно, в письмах было написано много ерунды, а сути едва.       Один старик пытался выпросить за просто так корову. Другой мужчина выпрашивал бесплатный особняк, прикрываясь тем, что он нарожал пятнадцать детей. Пятнадцать детей! Зачем так много, если ты, по твоим же словам, живёшь чуть ли не в хлеву. Где вы с супругом успеваете делать новых?! Огромное количество грамматических ошибок, кривые буквы заставляли меня снова и снова погружаться в бессмысленный текст…       Мягкие белые руки опустились на мои плечи. Адальберт прижался ко мне сзади и мигом выпутал меня из клубка мыслей. — Тебе нужно поспать, Райнхольд… — сказал он чарующе мягко. От его голоса мне действительно захотелось спать.       Сладчайший аромат опутал меня, я уже и забыл, что ел только утром. Я жадно вдохнул запах в страхе, что упущу его. Тягучее дремотное состояние подчинило меня себе, захватило в тиски и отказывалось отпускать. Я почувствовал тëплые губы омеги у себя на шее. Сладостный аромат, заставляющий позабыть обо всëм, что беспокоило меня минуту ранее, исходил от белого тела. Ах! Я вспомнил женственные изгибы прекрасного Адальберта, слюна стала выделяться в большем количестве. Похоть и голод стали единым чувством.       Лаской Адальберт поманил меня за собой. Я послушно поднялся из-за стола и повернулся к моему названному супругу. В глаза бросилось голое белое тело, и в моё лицо прилила краска. Я резко отшатнулся, врезаясь в стол. Одна из кип бумаги рухнула на пол. Красивый парень с женственными чертами прижимался ко мне. На его лице было выражение мученика — ему явно не нравилось то, что он делает, так зачем же?!       Бледные руки обплелили мою шею. Я не успел сообразить ничего, как мягкие тëплые губы накрыли мой рот. Белое тело, едва скрытое под полупрозрачной красной тканью, ритмично двигалось, пытаясь пробудить во мне что-то. Я застыл, Адальберт отстранился от меня. Его пальцы мягко перекатились, словно галька под волнами, вниз. Они сжали моё внезапно ставшее упругим чувствительное место. — Что ты… Делаешь? — спросил я, чувствуя себя обязанным прекратить это. Но мне не хотелось прекращать. Я зажал нос рукой: когда я не ощущал запах белого тела, становилось легче. Но тот, видно, находил пути обойти мою уловку. Запах пульсировал в моей голове.       Адальберт не ответил. Он стал осторожно спускаться на колени, следя за каждым моим движением так, словно от этого зависела его жизнь.       Я схватил его за тонкую белую руку и грубо отлепил от себя. — Прекрати! — потерявшим твёрдость, дрожащим голосом сказал я. И почему я ощущал сухость на моих губах, только что увлажнённых поцелуем.       Адальберт смотрел на меня потерянно. Он выглядел так жалко, этот хрупкий, беззащитный мальчик. — Послушай, я же не гей всë-таки, — пробормотал я. — Гей? — переспросил Адальберт. — Ну, это тот, кто спит с мужчинами, — попытался объяснить я. — Я люблю женщин! Я не понимаю, что вообще происходит, но этого явно быть не должно! — Женщины? — казалось, Адльберт отчаянно пытался меня понять, но не мог. — Ладно, слушай, не важно, просто не надо. — Тебе не нравится? — прошептал он оборвавшимся голосом. — Нет, послушай, дело совсем не в этом, — я отпустил его и накрыл лоб рукой. — Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто… Понимаешь… Я не Райнхольд, кто бы он не был. Меня зовут Дмитрий. Я совершенно другой человек. Я не опущусь до такой низости, как спать с чужим мужем.       Адальберт смотрел на меня беспокойно. — Да и к тому же, Райнхольд должен когда-либо вернуться к тебе, вот и спи с ним на здоровье. А у меня много работы, хочу привести это королевство в порядок, пока этот неуч не вернулся… — продолжил я, старательно избегая взгляда названного мужа. — Нет! — вскрикнул Адальберт. Из прекрасных зелёных глаз брызнули слезы. — Прошу, нет! — Что такое? Я обидел тебя? — я не понял, что сказал не так. — Я не хочу, чтобы он возвращался, — Адальберт сжался, обхватил себя руками. Я обнял его, желая утешить. Я чувствовал свою вину за то, чего не делал. Очевидно же, что тот прежний Райнхольд был тем ещё зверем, который не только запустил своё королевство, но и угробил отношения со своим супругом. — Ты так добр, почему… Я ничем этого не заслужил! — Ну, давай, тихо… — я случайно коснулся глубокой совсем свежей царапины на спине Адальберта. Тот выгнулся и зашипел от боли. Я тотчас отстранился. — Ох, черт, извини меня.       Несчастный Адальберт выглядел сломленным и жалким. Сладкий запах сошёл на нет. Я чувствовал себя обязанным что-то сделать, как-то ему помочь.       Поэтому вскоре я сидел на кровати вместе с ним, осторожно касался гладкой белой кожи. — Ах! Больно, — вздрогнул Адальберт. — Тихо, потерпи ещё немного… — успокоил я его.       Адальберт был сильно чувствителен к боли. Я бы тоже таким был, если бы любимый человек не оставил бы на мне живого места. Райнхольд, видно, был тем ещё садистом. И к тому же был не глуп, ибо догадался ставить свои коварные метки в местах, которые обычно скрыты под одеждой.       Адальберт выгнулся в спине, громко зашипел. Я прикусил губу. Как прикажете обрабатывать раны, если пациент ни секунды не может посидеть на месте без стона. Я осторожно наматывал бинт на шрамировнные руки.       Перевернув его руку, я уставился на бледное запястье. — И здесь тоже? — удивился я. Белое запястье пересекали ровные полосы шрамов, сделанные, вероятнее всего, острым лезвием. — Нет, — Адальберт стыдливо опустил взгляд. — Тут я сам. — Зачем?       Он не ответил. По его несчастносу выражению лица было понятно, что он сам не рад своему истерзанному телу. Я горько вздохнул. — Они слишком глубоки. Ты должен был потерять много крови, — осторожно заметил я, медленно проводя пальцем по рубцам. — Я ненавижу… — зашипел Адальберт. — Я ненавижу его. Я ненавижу его прикосновения. Я ненавижу его запах. Я ненавижу его присутствие. Я ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.       Его ненависть была более чем оправдана. И мне бы не было настолько горько, если бы ненавистный супруг Адальберта не был бы моим телом. Я нежно толкнул юношу на кровать. — Я понимаю, спи, пожалуйста, — тихо произнëс я.       Он замер, почувствовав, что мои губы накрыли его тёплый лоб. А после я покинул спальню, решив, что могу поспать в другом месте. Растерянный Адальберт вытянул руку, рассматривая туго забинтованные руки. Зелёные глаза затопили слезы. Он коснулся холодными пальцами лба, и его лицо приобрело светлое выражение. Щеки слегка порозовели, но он быстро убрал руку и перевернулся на бок. К нему ещё никогда так не относились.