Альфач-попаданец

      Я зашёл в комнату, инстинктивно принюхиваясь. Сладкий аромат витал в воздухе. — Дмитрий? — спосил обрывающимся голосом Адальберт.       Я предпочитаю думать, что не я совершал этого преступления против его воли. Называйте меня безответственным нытиком, но в тот момент я правда не мог противиться какой-то животной части во мне. Зверь проснулся в сердце, томной горечью растëкся по всему телу. И я направился к Адальберту, источнику манящего запаха. Мои глаза пылали в полумраке красным голодным огнëм. — Дми… Дмитрий, я хотел тебе сказать, что я люблю тебя! — дрожащим голосом выкрикнул Адальберт. — Я… Я не понимал этого раньше, и знаю мы знакомы совсем немного…       Моë тело опрокинуло его с глухим рыком. — Дмитрий? — всхлипывая, спросил Адальберт.       Коварный голос животного инстинкта нашëптывал мне: омеги — расходный материал, омеги не умеют чувствовать, их эмоции — манипуляция, их тело — сладкая добыча, они созданы для использования альфами, для моего использования.       Мои огромные руки сомкнулись на тонкой талии Адальберта. Я и не думал раньше о том, как же он хрупок и мал. Дрожащее белое тело манило меня. Быстрым движением я перевернул омегу на живот, вдавил его голову в мягкую постель. До чего же он податлив и гибок: послушное тело омеги выгнулось, словно хлыст в руке садиста. Адальберт что-то тихо шептал, но я не слушал его. Я лишь смотрел на мягкие женственные изгибы, которые принадлежали в этот миг мне.       Я заломил тонкие руки за спину. Во мне проснулся разум лишь на мгновение, когда я увидел на белых запястьях розовые следы шрамов. Он будет ненавидеть меня тоже. Но это будет потом. Все последствия будут потом, сейчас — наслаждение. Адальберт лежал подо мной беспомощной фарфоровой куклой, дрожа и сбивчиво дыша       Он был во всë том же полупрозрачном алом одеянии. И голову посетила навязчивая мысль о том, что он сам виноват. Это красивый кусок мяса виноват в том, что я грубо сдираю алую пелену, торопливо шумлю тканью собственных брюк, жадно вдыхаю запах молодого тела. Это беспомощная кукла виновата в том, что я не обращаю внимания на попытки освободиться и вялое «Прошу, не надо». И это безобразное в своей порочности существо виновато в том, что я душу в бесконтрольном гневе его хрупкое тело и страшным воплем приказываю молчать.       В беспамятстве я целовал гибкую шею. После мои зубы вцепились в белую кожу, раздирая еë, словно мне хотелось напиться кровью моей жертвы. Адальберт желал бы не чувствовать ничего, но он кричал от боли и отчаяния. Мой запах подчинил его, он не мог вырваться. Но даже если бы у него была такая возможность, он не стал бы. Только оттаявшее холодное сердце, оказывается, было мастерски сделано из хрусталя.       Взгляд Адальберта стал отсутствующим. Он уже больше не ощущал ничего. Только как мерно покачивался вперëд и назад под скрип кроватных пружин, размазывая порочное тело по белой постели. В глубине души он благодарил меня. Благодарил за то, что я смиловался над ним и не перевернул на спину, не насиловал так, чтобы он мог видеть моë обезображенное похотью лицо. Он бы не вынес этой пытки.       Он остался на остывающей кровати, а я поспешил покинуть комнату. Его вновь истерзанное тело содрогалось в немом плаче, но ни одной слезинки не проронилось на покрытую кровавыми пятнами кровать.