Альфач-попаданец

      Адальберт сидел на кровати. Если бы кто-либо посмотрел на него сейчас, то сказал бы, что от юноши осталась только бледная тень. На руках виднелись свежие алые порезы, рядом на кровати лежал нож для конвертов, марая белые простыни красным.       Адальберт смотрел на прикроватную тумбочку, на которой стоял пузырëк с зелëной жидкостью. Этикетка, придавленная пробкой, рассказывала о том, что содержится в колбе: «Отвар душицы».       Об свойствах душицы мне рассказывал Колман. Существовало множество трав, что были опасны для нерождëнного ребëнка: шалфей, анис и багульник. Но однозначно сильнейшим средством была всë же душица. Принимать еë было опасно не только для дитя, но и для самого омеги. Плод умирал, но выводить из организма отвар его не выводил, и был высок риск подхватить интоксикацию. А без срочной операции всё это вело к смерти.       Адальберт протянул руку и осторожно взял пузырëк. Вынул пробку. Комната наполнилась прекрасным свежим травяным ароматом. Адальберт замер. Когда он был ребëнком, точно так же пах травой его любимый домик на дереве, в котором он играл со своим младшим братом Энджелбертом. Когда он был ребëнком… Ребëнок. Разве не он, Адальберт, клялся, что окружит своего ребëнка любовью, лишь бы Бог его послал. Адальберт сглотнул слюну и решительно поднëс пузырëк к губам.       Внезапно дверь распахнулась и на пороге показался Адлер. — Адальберт, ты чëртов придурок! — крикнул Адлер и, подскочив к Адальберту, схватил его за руку. — Живо убрал это! — Да… Да как ты смеешь! — воскликнул тот, пытаясь освободиться. — Как ты смеешь разговоривать так со мной, простолюдин! Как ты смеешь врываться в мои покои и диктовать мне что делать, а что не делать! Тем более в таком виде! — Ты самое тупое существо на свете, Адальберт! Ты конченый себялюб! Эгоист и нытик! — в гневе Адлер сжимал руку омеги, не давая тому и шанса выпутаться.       С тёмного плаща Адлера стекала грязь. Волосы спутались и влажно блестели от пота. Лицо было красно от долгого бега по бесконечно огромному саду.       В борьбе двух омег победил Адлер. Он выхватил пузырëк из рук Адальберта и отскочил назад. Белый юноша встал с кровати, продолжая бессмысленные попытки поймать ловкого Адлера. — Отдай! Ты не имеешь права! Ты совсем зазнался, свинья! — кричал в беспомощном гневе Адальберт, в очередном броске, который оканчивался разочарованием.       Внезапно он замер, ибо Адлер демонстративно высоко поднял колбу в воздух, всем видом своим показывая, что он разобьëт еë, если Адальберт двинется хоть на шаг. — Я… Я не знаю, что у вас произошло, — запыхаясь, начал Адлер, выставил руку вперëд. — Но ты совершаешь ошибку. У тебя будет дитя, Адальберт, почему ты не желаешь его? Почему? Любой омега был бы счастлив на твоëм месте! Или ты забыл сколько неудачных попыток было совершено?! Я не понимаю, ты не придумал другого способа совершить суицид, депрессивная ты мразь?!       Губы Адальберта сжались в тонкую линию. Его плечи дрожали. — У вас двоих больше не может быть ребёнка, — вздохнул Адлер. — Дмитрий хочет удалить обонятельный нерв. Он… Я думаю, он сожалеет о том, что ты пережил, Адальберт. Это такой человек, понимаешь? Он хочет, чтобы всем было хорошо. И он точно не простит тебе, если ты будешь вредить себе и своему дитя. — Прекрати… — Так знай! Никто не вспомнит о тебе, когда ты умрëшь. Ты погубил себя, ты погубил своë дитя, ты не оставил ничего в этом мире. Тень, бесполезная, никчëмная бледная тень глупого нытика! Думаешь, тебя не заменить, думаешь, хоть кто-то будет плакать и страдать по тебе?! Ты омега! Омегу легко заменить, ты знаешь, — прошипел Адлер, гениальный манипулятор. Пусть грубо, но кто-то должен был напомнить Адальберту о том, что его ждëт. Так пусть это будет несостоявшийся террорист-смертник.       Адальберт сжал кулаки, не готовый терпеть унижение от такого, как Адлер. Адлер протянул ему пузырëк с отваром душицы с видом, мол, делай, что считаешь нужным. Адальберт разжал кулаки и уставился на Адлера. — Я… Я ненавижу его, — проскулил Адальберт. — Я… Не хочу, чтобы нас что-то связывало. Я хочу ребëнка, очень хочу. Но… Я боюсь, что всякий раз, когда я буду смотреть на него, то буду видеть черты человека, которого я ненавижу всей душой. — Простишь. — Он как не ставил меня ни во что, так и сейчас не ставит. — И это простишь. — Хочу уйти! Меня ничего не держит, — в иступлении кричал Адальберт. — Так давай, — Адлер скрестил руки на груди и ждал.       Адальберт смотрел на него в ответ, но немигающий взгляд карих глаз действовал на аристократа подавляюще. Удивительно, ведь Адлер не был альфой. — И ты даже не остановишь? — с надеждой спросил Адальберт. — Это ваше желание, господин. Я всего лишь смиренный подданый, не могу вам перечить, — улыбнулся Адлер. — Однако лично я считаю, что твоë самоубийство лишь подтвердит твою ничтожность, — он пожал плечами.       Адальберт поставил пузырëк на тумбочку и вздохнул. Адлер осторожно притянул его к себе и обнял. Никто бы не понял омегу лучше, чем другой омега. Их страхи и надежды, мечты и страдания стали едины. — У меня не получается уйти от него, — прошептал Адальберт. — А я бы так хотел… Почему ты так уверен, что я его прощу? — Потому что такие, как ты, всегда прощают.