Альфач-попаданец

      Когда весть о том, что Адальберт хотел прервать беременность достигла меня, я был очень встревожен. До меня не сразу дошло то, что новость о прерыве беременности пришла ко мне быстрее, чем новость о том, что у Адальберта вообще будет ребëнок... От меня?!

В смысле, у меня будет ребëнок? В смысле, он будет у меня от мужчины?

      Говорят, что когда красневший Адальберт сообщил мне это, я рухнул в обморок. Но когда отошëл от удара, схватил холодные руки Адальберта и прижал его к груди в безумной радости. Я просил на коленях его прощения и целовал холодные ладони. Я клялся в том, что никто никогда более не причинит ему боли. Я общал, что никого в жизни не смогу так же сильно любить, как моего дорогого Адальберта. Мои слова были искреними. Чувство любви выросло вместе с виной и ответственностью. Адальберт простил меня, влюблëнно улыбаясь.       Прошëл месяц. Под моим чутким руководством принадлежащие мне безумные идеи уже не казались такими уж и безумными.       Появились первые детские дома и дома для престарелых. Я часто навещал их. Иногда меня сопровождал Адальберт. Не было для меня большей радости, чем слушать весёлые рассказы детишек или играть с ними вместе, носясь по двору.       Адлер выезжал со мной редко, ибо полностью погрузился в работу. Не то, чтобы я сильно его нагружал — он сам получал от этого удовольствие. Ему нравилось то, что его навыки пригодились простым людям. Он стал главой двухпалатного парламента. В первую палату входили редкие представители богатых родов в том числе и я с Адальбертом, пускай Адальберт редко показывался на советах, оправдываясь своим положением. Во второй палате засидали граждане, которых выбрали обычные жители.       Во второй палате, например, засидал старый уважаемый лекарь Ортвин. Его брат в парламент никогда не вызывался, оправдываясь тем, что слишком погружëн в работу. Малыша Дитфрида с его единственным близким родственником Ортвин взял себе под опеку и обещал заботиться о них, как о своих собственных детях.       Старик Олдман покинул мир. Однако последние мгновения своей жизни он провёл в кругу любящей семьи. Разумеется, я отпустил Колмана, когда тот попросил отпуск в две недели, чтобы с достоинством похоронить любимого родственника.       А Адальберт стал моим верным спутником и возлюбленным. Я становился таким ранимым и эмоциональным, когда смотрел на его морщинки у счастливо прищуренных глаз, белые зубы и искры радости во взгляде.        Распрощавшись с обонятельным нервом, я больше не мог чувствовать запаха и вкуса. Но то была достойная плата за моë прощение.       Казалось, всё налаживалось. Были вопросы, оставшиеся без решения, их было много и каждый день всплывали новые. Но я старался решать их, и не знаю, что бы было, если бы Адлер мне не помогал. Всë налаживалось… До недавнего момента.       В тот день мы с Адальбертом сидели в столовой и оживлëнно беседовали. Никогда более мы не сидели по разные концы огромного стола - только рядом. Я заметил, что он стал есть с аппетитом. При чем с таким, будто до этого не знал, что такое вкусная пища. Худое лицо Адальберта стало округляться, как и вся фигура в целом. Но пока по его виду ещё нельзя было определить, что он носит под сердцем моего ребëнка. Нашего ребëнка.       Тогда Колман бодро подошëл ко мне и протянул конверт и книжный нож. Конверт был запечатан розовой печатью, на которой виднелся герб — обвитое лентой копьë, вокруг которого витали искры.       Адальберт, казалось, узнал этот герб. Улыбка исчезла с его лица.       Весть об обезумевшем правителе распространилась быстро. И вот уже достигла семейства Бертов. В письме говорилось о том, что старая пара со своим младшим сыном, которого возраст обязывает чаще бывать в свете, намерена посетить моё имение.       Я был рад познакомиться с роднëй Адальберта. Сам же мой муж энтузиазма не испытывал. — Нет-нет-нет, — Адальберт накрыл лицо руками. — Почему именно сейчас, прошу нет, нет-нет-нет. — Тихо, тебе нельзя нервничать, милый, — я убрал его руки и поцеловал мокрый лоб. — Не волнуйся.       В дверях беднягу Колмана случайно сбил запыхавшийся Адлер. Адальберт и я смотрели с тревогой, как темноволосый рассеянно извиняется и поднимает слугу вновь на ноги. Наконец Адлер, слегка пошатываясь, подошëл к столу и опëрся на него руками. Он заметил письмо. — Ох, вы уже знаете, — он отбросил с лица влажные от пота волосы. — Да, наконец-то у меня будет шанс познакомиться с семьёй Адальберта, — радостно заявил я.       Адальберт и Адлер скосились на меня. Не знаю, когда они успели помириться. Помириться помирились, а отношения у них не сильно улучшились. Адальберту нужно было привлекать много усилий, чтобы терпеть Адлера рядом с собой, а Адлер никогда не упускал случая сказать то, что он думал. А думал он обычно только то, что все вокруг обделены извилинами. — Ты тупой баран, Дмитрий, — заявил он, не стесняясь. — Зачем нужно было болтать про свою природу? Свидетелей столько, тебя же на кол посадят. - Не баран я, - я слегка обиделся.       Верный Адальберт принялся защищать меня. — Да ладно, все совершают ошибки. Тем более он рассказал не всем, а только тебе, мне, слугам, парламенту… — Рассказывал сказки детям, — подсказал Адлер. — Беседовал с врачами о том, как в его мире всë устроено по-другому. Учил торговцов «правилам маркетинга»…       Адальберт сник. — Да ладно, справимся и не такое разгребали! — сказал я.