Меланхоличное утро…
19 августа 2022 г., 10:43
Easy we follow, easy we trust Some things we want, and some things we must Sometimes we're losing, somedays we're lost All we have from down until dust... Brainstorm — French Cartoon
Двадцать семь, двадцать восемь. Отвыкшие от физических нагрузок мышцы на пределе. Двадцать девять, тридцать. Все, сил больше нет, но для начала и тридцать отжиманий неплохо. Сколько же дней пролежал я, тупо пялясь в потолок? Не знаю, но, видимо, достаточно, чтобы мышцы расслабились и перестали подчиняться. На часах 6:30, а это значит, что я наконец-то вхожу в привычный режим. Это хорошо. Для человека, периодически теряющего чувство реальности, режим необходим как воздух. Это не сила воли и не хорошая привычка — просто способ выжить. Самое важное в моем режиме — утро. Приступы обычно случаются вечером или ночью, поэтому именно от утра зависит, смогу ли я найти в себе силы жить дальше или сдамся иллюзиям. Для меня 6:30 — это загадочное время перехода. Не ночи в утро: зимой в это время ещё темно, летом — уже солнечно, как сейчас. Это, скорее, внутренний переход от бездействия к активности, от смерти к жизни. До этого нужно успеть размять тело, сходить в душ и настроиться на новый день. 6:30 — время свежесваренного кофе. Щёлк — и день начался... Я уже не могу представить себе день без этого утреннего ритуала, поэтому, во сколько бы ни лег накануне, встану я вовремя. А в семь, если нет рабочей смены, я уже сажусь заниматься. Так было… раньше. Сейчас я пью мерзкий растворимый кофе из нелепой кружки с сердечками и смотрю, как спит Май. Думаю о том, что будет ещё в моей жизни и нормальный кофе, и нормальная кружка, да и занятия, пожалуй, тоже будут. А вот что делать с Маем? Легкомысленный, бестолковый, странный. Одним словом, дурак. Чем вообще думает человек, который так просто подбирает сумасшедшего грязного бродягу? Какой нормальный человек, если это, конечно не герой известного романа Достоевского, будет возиться с ним, ухаживать и даже доверять во всем? Ответ, казалось бы, очевиден, но… Но на столе валяются кошелек, документы и ключи от машины, небрежно брошенные хозяином. Вся квартира в моем полном распоряжении. На самого Мая, полуобнаженного, разнеженного сном, лучше не смотреть, я ещё не забыл вчерашний поцелуй. Эта детская наивность подбешивает, так и хочется сделать какую-нибудь гадость, чтобы в следующий раз был осмотрительнее. И она же очаровывает и сбивает с толку. Самое парадоксальное то, что, кроме Мая, подобравшего меня от скуки, у меня, по сути, никого и ничего нет. О себе я помню мало: для обычного человека это, наверное, дико, но мой извращенный мозг может подкинуть и не такие сюрпризы. Для меня нормально держать в памяти, как заученную формулу, набор самого необходимого: биографию, привычки, убеждения. И, конечно, книги, которые хранятся в моей голове нерушимым монолитом. Часто благодаря им я и собираю себя по кусочкам. После последних приключений я сознательно избавился от части «багажа», так что в этот раз путешествую налегке. У меня нет ни денег, ни одежды, ни дома, ни документов. Казалось бы, можно вешаться от безысходности, но я чувствую себя свободным и… счастливым. Хотя мое счастье горчит на языке, совсем как этот паршивый кофе. Что кроется за этим теплым взглядом и доброй улыбкой? Я слишком привык читать между строк, поэтому открытый, душевный, любопытный Май поначалу привел меня в замешательство. Я долго присматривался, пытался увидеть скрытые мотивы, двойное дно или что там еще, но так ничего и не нашел. Он похож на яркую детскую книжку, которую по ошибке запихнули на полку к серьезным, тяжелым, заумным томам, и ты не в состоянии равнодушно пройти мимо. Он не жалеет, не покровительствует, ничего не обещает, он просто спрашивает: «Ты со мной?», и я легко соглашаюсь. Я чувствую себя спокойно и уверенного оттого, что заранее знаю, чем все закончится. Делаю глоток и понимаю, что от моих меланхоличных рассуждений кофе вкуснее не становится. Комнату уже вовсю заливает утреннее солнце. Май улыбается во сне, и я ловлю себя на желании провести пальцем по его губам. Осознав, что слишком увлекся, решаю занять себя чем-нибудь полезным. Беру со столика кошелек Мая и выхожу на улицу.* * *
Как только мы остаемся одни, Люка возмущенно шипит мне на ухо: «Ты думаешь, я ничего не вижу? Может, объяснишь, что вообще происходит?» О боже, этот день не задался с самого утра! Едва проснувшись, я почувствовал запах блинчиков. Это напомнило мне лето в деревне. Тогда пробуждения были особенно приятными: каникулы, солнце, и я, счастливый и свободный, как птица. Бабушка печет блины, а дедушка уже придумал, чем мы будем сегодня заниматься. Но это не деревня, и бабушки с дедушкой уже давно нет. На кухне хозяйничает Кай. Я слушаю, как он гремит там сковородками и кастрюлями, и чувствую, что внутри расползается нелепое, неуместное счастье. Я учу своих детей рисовать эмоции, когда те переполняют их через край. Эти рисунки помогают им понять себя. Так вот, если бы я сейчас рисовал то, что чувствую, это было бы нечто бесформенное и непонятное, порозовевшее от смущения. Переминающееся с ноги на ногу, не знающее, куда себя деть. И, конечно, с большими ушами, потому что я прислушивался к каждому звуку, надеясь по ним уловить чувства и мысли нарушителя моего спокойствия. Когда Кай пришел ночью, я думал, что он ждет продолжения. Это было так неправильно и мерзко, что я поначалу растерялся и только поэтому не прогнал его. Но он дрожал от страха, ища лишь поддержки и тепла, как ребенок, который принял в темноте шкаф за зубастого волка. И отвращение сменилось нежностью: я гладил его по голове и пел, мне так хотелось, чтобы он успокоился. Теперь вспоминать это было стыдно, но вчерашний поцелуй был ещё более мучительным воспоминанием. После затянувшихся водных процедур я рискую, наконец, появиться на кухне. На столе тарелка с аккуратной стопочкой блинов, еще горячих, и сгущенка. Кай сидит в моей черной толстовке, откинувшись на спинку стула, и смотрит в окно. Абсолютно спокойный. Спокойный! По моим ожиданиям, он тоже должен был чувствовать себя неловко, но что-то пошло не так. Единственный, кто в замешательстве — это я. — Привет, — выходит неловко и неуверенно. — Привет! — о боже, он ещё и рад меня видеть: в глазах у Кая океан спокойствия и безмятежного счастья. — Я думал, умру с голода, пока дождусь тебя. Поэтому позавтракал один. За стол-то я сел, но вот кусок в горло не лезет. Под его изучающим взглядом я не то, что есть, дышать не могу. Чувствую себя персонажем манги, они там так смущаются, краснеют и отводят взгляд, что ты и сам, читая, испытываешь неловкость. Ужасное состояние. Мне, как воздух, нужно чтобы все было ясно и понятно. А тут ну ни хрена непонятно. — А ну перестань так смотреть! — в это восклицание я вкладываю все: своё смущение, непонимание происходящего, волнение. — Я и так... не знаю, что делать. Он окидывает меня долгим взглядом, после которого я мечтаю провалиться куда-нибудь. Я принципиально не опускаю глаз, хотя щеки пылают, лишь сжимаю руки, надеясь хоть так унять свою нервозность. Я сам себе напоминаю нашкодившего ребенка. — Успокоиться, — наконец отвечает Кай. — Успокойся, все хорошо. Видимо, я с таким отчаянием и надеждой всматриваюсь в него, что Кай, не выдержав, фыркает в кулак. В уголках глаз появляются морщинки. У него красивые глаза. У них не тот неприятный оттенок голубого, блеклый и пустой, а переходящий в серый, более насыщенный и глубокий. Отстраненный, но не холодный. Его спокойствие постепенно передается мне. Если он уверен, что все хорошо, то, наверное, так и есть. — Я взял у тебя денег, чтобы купить продуктов, — внезапно говорит Кай, с интересом наблюдая за моей реакцией. — Да и толстовку ты стащил мою любимую! — я ревниво рассматриваю логотип Placebo — белые крылышки на черном фоне. Но все же я благодарен ему за смену темы. Кай накидывает капюшон на голову, смотрит пытливо: — За все надо платить, Май. За блины тоже, вкусные ведь? Думаю, на этот вопрос можно и не отвечать — стремительно тающая стопка и моя довольная мина говорят сама за себя.* * *
Утреннее солнце оказалось обманчивым — на улице прохладно и пахнет дождем. А когда мы приходим в гости к Люке, также меняется и мое настроение. Она молча наблюдает, как мы с Каем переглядываемся и улыбаемся друг другу и, кажется, не знает, плакать или смеяться. Кай сегодня новый, незнакомый, более открытый и радостный. Он приветливо смотрит на Люку и даже не пытается спрятаться от нас с очередной книжкой. Но удача сегодня явно не на моей стороне, так что как только мы с подругой ненадолго остаемся одни, она набрасывается на меня с вопросами. — Слушай, я не знаю, не мучай меня, — устало говорю я, объяснять ей то, чего не понимаю сам, нет ни сил, ни желания. — Мы, кстати, совсем забыли купить чего-нибудь к чаю. Я сейчас быстренько сгоняю и вернусь, ладно? Не дожидаясь ответа, я позорно убегаю на улицу. Мне действительно необходимо хоть немного проветриться. Не думать, не анализировать, а просто расслабиться. Так что, цапнув в магазине первую попавшуюся коробку пирожных, сажусь на лавочку и пытаюсь привести мысли и чувства в порядок. Ситуация и правда складывается забавная. В моей жизни было много неловкого и странного, и всегда я чувствовал себя в таких обстоятельствах в своей стихии. Но Кай совсем сбивает меня с толку. Что-то внутри и вокруг меня неумолимо меняется, и впервые — я не готов к переменам. Более того, я не могу их осмыслить. Я чувствую лишь смятение и неуверенность. Договориться с самим собой всегда казалось мне простой задачей, но вот теперь опытный, можно сказать, психолог не может успокоить себя самого. Сапожник без сапог! Кто страдает больше всего в этой ситуации? По-видимому, пирожные, которые я прижимаю к себе так сильно, что скоро красивые корзинки совсем потеряют свою первоначальную форму. Значит, стоит успокоиться, хотя бы ради них. Смешно, но мне правда становится легче. Заходя в квартиру, я ожидаю услышать неловкую тишину, но не тут-то было: Кай спокойно и убедительно доказывает что-то Люке. — Как ты не понимаешь, тут же при переводе теряется столько всего. Это уже совсем другие стихи! — Ну, тогда можно вообще ничего не переводить, — возмущается Люка. — Нужно. Просто надо всегда помнить, что иностранную поэзию мы не прочувствуем до конца, пока не прочитаем в оригинале. Читатель видит лишь интерпретацию переводчика, но не стихи самого автора. — Для этого и нужны талантливые переводчики! Чтобы как раз передать все это! Кай вздыхает, я усмехаюсь. У Люки две вышки: она переводчик и психолог. После того, как мы отучились, она занимается только фрилансом. Вначале она, правда, пробовала зарабатывать репетиторством с детишками, но что-то не пошло. Поэтому сидит с заказами дома, её вроде все устраивает: и свободный график, и зарплата. Пока они с Каем бурно обсуждают какую-то книжку, сажусь к ним и с интересом гляжу на обложку. «Allen Ginsberg». Понятно, это надолго. Тема битнической литературы для Люки особенная, для Кая, как оказалось, тоже. Таким довольным я его ещё не видел. Он сыпет цитатами на английском, Люке остается только удивляться. «Во-о-от, полюбуйся на этого "экспериментального кролика". Да он сам на ком хочешь эксперименты поставит», — ехидничаю я про себя. — Ты хорошо знаешь английский! — Да. Ещё французский, немецкий, испанский, итальянский и норвежский. А перечислять, на скольких языках я могу читать, вообще слишком долго. Люка смотрит на него с восхищением. Так, пора уже прекращать это хвастовство. — Ребят, давайте чай пить! — прерываю я их идиллию. Они оба поворачиваются ко мне с такими удивленными лицами, словно забыли о моем существовании. — Что-то ты долго! Сам пек? — ехидничает Люка. Видимо, не забыла моего трусливого побега. — Ты на них сел, что ли? — оценивает состояние пирожных Кай. — Так, руки мыть и быстро пить чай! А то без полдника останетесь! — ругаюсь я, пытаясь скрыть смущение.
