День итогов – седьмой день
19 августа 2022 г., 10:43
I know I'll never feel the same, I know I may never accept the change, But I want happiness. IAMX — Happiness
Как-то я наткнулся на стихотворение Зинаиды Гиппиус «Электричество». Оно сразу очаровало меня не только своей необыкновенной ритмичностью, но и некоей тайной, стоящей за этими, казалось бы, простыми строками. Я повторял его про себя раз за разом, даже шепотом проговаривал, но все равно не понимал. О чем оно? Действительно ли это лишь поэтическое описание физического явления? Нет, тогда бы не было этой чарующей пленительной загадки. Но что же тогда? Я никогда не был силен в «препарировании» поэзии. Мне нравится работать со смыслами, чистой и ясной прозой, а тут... Поэтому, не выдержав, я решил обратиться за пояснением: — Май, — подхожу я к нему с книжкой, — я тут к зачету готовлюсь, поможешь? Он отвлекается от своей работы, потягивается и поднимает на меня теплые золотистые глаза. От осознания того, что сейчас мне все пояснят, становится спокойнее. Но объяснение получается ещё более загадочным, чем само стихотворение. Прочитав, Май надолго задумывается: — Это же символизм, — он чешет светлый ежик волос, — его замучаешься объяснять. Представив, что меня ждет, я почти отказываюсь от своей затеи, но чертовы строки в голове не дают покоя, поэтому я терпеливо смотрю на Мая. Потом он долго вещает мне о том, что «электричество», о котором пишет Гиппиус — это та самая энергия, которая царит в мире. Все невидимое, неощущаемое, что происходит между людьми, внутри людей, в мире. Божественное начало, божественная искра. Горящие глаза Мая, его оживленная жестикуляция, одухотворенное выражение лица — порой мне кажется, что я обращаюсь к нему не столько за ответом, сколько, чтобы увидеть его таким. Я осознаю, что никогда, пожалуй, не пойму эту метафизику, черт бы её побрал, не научусь чувствовать так, как чувствует мир он, но полюбоваться им мне ничего не мешает. Видимо, Май чувствует, что мыслями я далеко: — Непонятно? Ну, — говорит он, — попробуй вспомнить то время, когда мы только встретились. Это чувство между нами — оно было как электрическая искра. Так всегда бывает, когда люди влюбляются. Два разных человека, две разные вселенные. Даже если иногда кажется, что они похожи, это всего лишь иллюзия. Но что-то притягивает нас друг другу. Оп, пробежала искра, наэлектризовалось пространство, страсть сносит крышу. В этом произведении речь не просто о физических процессах. Эта искра, «наэлектризованность», есть у каждого внутри, она вообще витает в воздухе: в противоречивости и мира, и людей. Снова отвлекшись от туманных объяснений, я вспоминаю первые дни нашего знакомства, соотношу их с текстом и невольно усмехаюсь. Май замолкает, задумчиво рассматривает мою мечтательную улыбку и сам вдруг начинает хохотать: — Ох, ты неисправим, — говорит он сквозь смех. — Вроде такой умный, а бывает "третий класс, вторая четверть". Конечно, там совсем не про те «концы»! В итоге его длительные расплывчатые разъяснения так мне и не помогли, но воспоминания… Даже спустя столько времени они вызывают у меня противоречивые чувства. Май был привлекателен — звонкий и радостный, как весенняя песня, и сложен как античный бог. Светлые волосы, золотистая от загара кожа, широкая улыбка. Пожалуй, если бы не лучистые глаза и задорные веснушки, а также присущая всем русским непосредственность, его легко можно было принять за норвежца или шведа. Одним словом, он был вполне в моем вкусе. А если ещё добавить то обстоятельство, что он оказался одним из немногих, с кем я мог свободно общаться без моей природной отстраненности и напускного высокомерия, то было неудивительно, что я увлекся Маем. Мое «увлекся» сильно отличалось от его чувств. Одни только его по-собачьи влюбленные глаза выдавали парня с головой. «Вот это ты влип!» — посмеивался я тогда про себя, наблюдая за ним. Сам я спокойно наслаждался внезапно свалившимся мне на голову счастьем. Не сомневался, что заслуженным, но подозревал, что быстротечным и изменчивым, как и все в этом мире, а в моем — особенно. Расстраивало ли меня это? Пожалуй, тогда мне было все равно. Я знал, что Маю когда-нибудь все это надоест — это только вопрос времени. Сказка, которую он нарисовал в своей голове, закончится, и он вдруг поймет, что я не тот, кого он выдумал — сказочный принц, таинственный холодный Кай, явившийся из ниоткуда, чтобы подарить ему невероятную любовь и счастье. Ха-ха. Впрочем, это были проблемы самого Мая, никак меня не касающиеся. Понять в полной мере глубину наших взаимоотношений я не мог, но это не мешало мне ими наслаждаться. Мне приятна была влюбленность Мая, меня приятно удивлял он сам, наша близость и те необычные обстоятельства, которые свели нас вместе — на тот момент этого было достаточно. Любовь, отношения — эта часть человеческой жизни всегда была так далека от меня, что было невероятно здорово вдруг окунуться в неё с головой. Насытиться впрок, бережно сложить в багаж воспоминаний, которые важно сохранить, и вернуться обратно, в мой обычный тусклый мирок. Тем более что Май дарил мне не только себя, но и новые мысли, новые идеи, новую музыку. В целом — одни плюсы: приятно, интересно, и совершенно бесплатно. Хотя усилия прикладывать все же приходилось. Понять Мая было сложно — импульсивный, непредсказуемый, я не знал, как себя с ним вести. Хитрил, провоцировал и разбирался потихоньку. Наша первая близость была для меня скорее проверкой границ дозволенного. Май тогда покорно стерпел мою развязность на грани грубости, но я слишком явно разглядел страх и неприятие в его глазах. Он дарил мне нежность и хотел от меня того же. Той ночью я впервые поймал себя на мысли, что больше не хочу его расстраивать. Возможно, это и был мой первый шаг навстречу. Если бы Май знал тогда, что творится в моей голове, он бы сказал: «Ну ты засранец!» — и долго рассуждал бы о том, что он пригрел на груди змею. Но такова реальность — змее природой положено быть холодной и смертельно опасной, и странно ожидать от неё чего-то другого. Так и от меня тогда — бестолкового в своей наивной ограниченности — было странно ожидать других мыслей. Я хватал по верхам, не утруждаясь поиском истины. Я не знал ещё, что души людей — колодцы, и, глядя сверху, невозможно различить, что таится на дне. Не знал, что за равнодушием и циничностью часто кроется страх и уязвимость, не осознавал, что все доброе и светлое в нашей жизни — величайший подарок судьбы, но нужно приложить неимоверные усилия, чтобы это уберечь. Впрочем, все эти мысли пришли позже. Тем жарким во всем смыслах летом мы были счастливы, пусть каждый и своим счастьем. Нас не беспокоило ни прошлое, ни будущее, ни разность характеров, ни сложности в понимании друг друга. Молодость, что с неё взять — ветер в голове, вечная весна в душе и счастье в штанах.* * *
Мы лежим, уставшие и разнеженные долгими ласками, и лениво переговариваемся. Май, закинув руки за голову, жалуется на жизнь. Он рассказывает о том, что ему осточертел наш город, мол, бросить бы все — да рвануть на север. Поменять бы работу, ведь ему интереснее работать с подростками, чем с малышами. Набить бы рукава, яркие, красочные. «Но это все несбыточные мечты», — со вздохом заключает он, ища во мне сочувствия. Я думаю, что это очень странно, что у вечно счастливого Мая, тоже, оказывается, есть свои печали. Все они смешные, несерьезные и связаны по большей части с тем, что он не хочет огорчать близких ему людей. Уедет из города — будут переживать родители. Уйдет с работы — будут скучать малыши. Сделает татухи — его маман, изысканная тонкая особа, будет в ужасе. Парадоксально, но Май не настолько легкомысленный, как мне вначале показалось. Паутина социальных отношений связывает ему руки, но это совсем его не тяготит. Ему, похоже, доставляет какое-то изощренное удовольствие ущемлять в чем-то себя, чтобы радовать родных. — А что ты поведаешь интересного, м? — прерывает мои раздумья Май. Он перевернулся на живот, и теперь я могу видеть его широкую спину. Лежать бы так, молча, любоваться, да слушать его болтовню, но мне действительно нужно кое-что рассказать, хоть и очень страшно это делать. — Да, Май, — мне трудно подбирать слова, — я давно хотел тебе сказать. Я болен, ничего заразного или смертельного, не пугайся. Просто иногда у меня бывают приступы, и я могу вести себя немного странно. Я бы на этом и остановился, но, судя по удивленным глазам Мая, информации ему недостаточно. Жалко, но приходится продолжать. — Как я уже сказал, это как приступ мигрени: вначале головная боль, чаще терпимая, но иногда приходится зажимать рот, чтобы не кричать. А потом... — Что потом? — тихо спрашивает Май. — Ну, — мне хочется поскорее прекратить этот разговор, так что я, собравшись с силами, решительно продолжаю, — для окружающих это похоже на пару часов моей отключки. — А для тебя? — голос Мая, глухой и безжизненный, меня немного напрягает. Кажется, это признание поразило его больше, чем то, что я гей. Хотя это и неудивительно: геев сейчас много, а вот психа встретишь нечасто. — Для меня с равной степенью может пройти и несколько минут, и несколько месяцев,— вздыхаю я. — Это как сон, только реальный, и ты проживаешь в нем жизнь. Май, очевидно, хочет еще что-то спросить, но, к моему удивлению, сдерживается. Видит, наверное, как меня утомил этот короткий разговор. — Классно! — только и сказал он, глядя на мою измученную физиономию. — Что тут классного-то?! — не выдерживаю я. Эта тема всегда была для меня слишком болезненной, чтобы обсуждать ее с кем-то, поэтому выслушивать насмешки от человека, которому я впервые за долгое время открылся, забывшись на мгновение, сейчас для меня просто невыносимо. Я нервно подымаюсь с постели, начиная одеваться — не хочется чувствовать еще более уязвимым. — Ну не головные боли, конечно, а то, что ты видишь в этих снах, — продолжает Май. — Ты слишком мало рассказал, чтобы хоть что-то стало понятным, но то, что я услышал, звучит круто. Я резко оборачиваюсь и долго смотрю ему в глаза, пытаясь отыскать издевку, но он серьезен. Подумать только! То ли он и правда дурак, то ли не совсем понимает, о чем я сейчас рассказал. Судя по замечтавшемуся виду, он представляет меня этаким супергероем с уникальной способностью путешествовать по мирам. Знал бы он, какой ценой дается мне этот непрошенный, ненужный «дар» — с головными болями смириться еще можно, а вот как жить, когда не всегда знаешь, где реальность, где нет... У Мая громко урчит живот, и эта жалобная голодная трель вырывает меня из неприятных размышлений. Один взгляд на его растерянное лицо моментально вызывает улыбку. Честное слово, он неисправим... — Это все твои овощи, — немного виновато улыбается он в ответ, — никак не наемся ими. Пойдем, что ли, хоть поедим нормально. Я рад, что этот разговор закончен, хотя меня не покидает мысль, что любопытный как ребенок Май на этом не остановится. Он будет незаметно и ненавязчиво, беседами, хитрыми разговорами и взглядами вытягивать из меня все, что ему интересно…* * *
После дождливых дней на улице свежо и хорошо, поэтому мы расслабленно устроились на просохших лавочках, наслаждаясь выглянувшим солнцем и запахом омытой зелени. Май, оголодавший после нескольких дней вынужденной вегетарианской диеты, счастливо доедает второй гамбургер из ближайшей забегаловки, я грызу яблоко. Недавние откровения выбили меня из колеи, и я благодарен ему за то, что он дает мне немного побыть в тишине и прийти в себя. — И на седьмой день, сказал Бог: Заебись! И все... — вдруг громко провозглашает Май. — Это вообще к чему? — немного подумав, спрашиваю я и получаю еще более туманный ответ: — Мы с тобой познакомились неделю назад. Обычно Май более многословен, но я все же улавливаю смысл: за эти стремительно пролетевшие семь дней нам удалось не только создать свой собственный маленький мирок, но и полностью раствориться в нем. Такой уютный и счастливый, он все же несовместим ни с нашим прошлым, ни тем более с нашим будущим. Все, что нам остается — это жить и наслаждаться настоящим. Для меня это знакомая ситуация: очнуться, забыть и пойти дальше, не оглядываясь назад, будет проще простого. Но как приходится Маю, остается только догадываться. — И все заеблось? — сочувственно спрашиваю я, не зная, что еще ответить. — Ага, — лучезарно улыбается Май, ласково потрепав меня по голове.
