Осознание как высшая форма проявления бытия или Глава седьмая
19 августа 2022 г., 13:51
Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят; Пускай ведет звезда тебя дорогой в дивный сад. Аквариум — Город Золотой
В комнате было темно и душно. Андрей, изможденный приступом, тихо сопел в подушку рядом, холодными цепкими пальцами сжимая мою руку. От проезжавших мимо машин по стенам и потолку ползли причудливые тени, внизу бубнил телевизор. А я, прикрыв глаза, все думал и думал… Торной тропкой блуждая по темным зарослям, все пытался выйти к свету, а заходил дальше и дальше в чащу. Долгая дорога: от надежды до ненависти, от ненависти до… Успокаивая рыдающего Андрея, ещё мучаясь раскаяньем за свою грубость и несдержанность, надеясь на светлое будущее, я вдруг явственно понял: это первый раз, когда я хочу, чтобы Андрей выздоровел. Действительно этого хочу, а не бездумно помогаю, предаюсь жалости, или, что самое печальное — просто удовлетворяю своё любопытство. А ведь это было. Было! Разрасталось внутри опухолью, застилало сознание. Безумие Андрея было также красиво и изящно, как он сам. Оно восхищало меня, раззадоривало, влекло… Я был влюблен не в Андрея, а в это мнимое сумасшествие, которое чувствовал вначале интуитивно, а потом видел наяву. Даже сейчас, помогая несчастному Алексею Степановичу, я верил в то, что Андрей неизлечим совсем не из-за лепета странного старика, а просто потому, что это было удобно. Я не готов был снова встретиться с тем прежним Каем, с которым простился летом. Не готов был продолжить наши странные отношения. А вот наблюдать, изучать — это пожалуйста. Даже жертвуя своими силами, временем, обманывая себя самого. Как же я ненавидел себя в этот миг осознания, как же мерзок себе я был. Хотелось бросить все к чертям и уйти. Забиться в первый попавшийся бар, закинуться какой-нибудь дрянью. Забыться и не вспоминать больше никогда. Но Андрей спал, сжимая мою руку, а тревожить его и так беспокойный сон казалось мне кощунством, поэтому я тихо лежал рядом, продолжая всматриваться в худое, измученное, но такое красивое лицо. Смотрел и не мог насмотреться. Внутри, глубоко внутри, на выжженной ненавистью пустоши зарождалось новое, незнакомое мне чувство. Пока безымянное, неуловимое, необъятное. «Я тебя люблю» — зашептало оно, и я судорожно вздохнул. Оно было во всем. В полумраке комнаты, во всполохах фар на потолке, в наших переплетенных пальцах. Казалось, Андрей вот-вот проснется, прислушается и спросит: «Что это?» И я не смог бы ему ответить, потому что не знал сам. Но это казалось сейчас ненужным и неважным. Главное: я чувствовал, что вот он — рядом. Не тайна и не мистерия. Не выдуманная мной сказка, не очередная любопытная загадка бытия. Андрей — просто человек. Из плоти и крови, как я. К нему можно прикоснуться, поцеловать в покрытый испариной висок, с ним можно вот так вот засыпать каждый вечер в обнимку, просыпаться утром, терпеть его несносный характер, объяснять элементарные вещи. Завтракать и ужинать, пить пиво и петь песни. Бороться вместе с этой странной болезнью. Рассказать о нем маме, а может, даже и отцу. Познакомить с друзьями… Жить, просто жить. Осознавать это было тяжело. И в то же время я не чувствовал себя раздавленным, наоборот — это было счастье. Непростое, не до конца понятное, но невероятное по силе счастье. И в тот момент я был уверен, что сквозь сон, сквозь непроглядный морок безумия Андрей чувствует то же, что и я, и этот мерцающий огонек не может не вывести его к свету. — Май! — зашептал в темноте голос Алексея Степановича, и я вздрогнул от неожиданности. — Май, уже поздно, давай я тебя сменю. Тебе, наверное, уже пора. Реальность била по глазам электрическим светом. Старик уже суетился рядом, и мне ничего не оставалось, кроме как передать ему Андрея и начать собираться домой. Мне не хотелось уходить, тоскливое тревожное чувство не давало мне покоя, но я понимал, что мне нужно выйти отсюда. Вдохнуть свежего воздуха, успокоиться, разложить по полочкам все то, что было сегодня мной прочувствовано. Немного передохнуть. А завтра, точнее, уже сегодня вечером я вернусь снова. Я не помнил, как вышел из дома, как оказался на сверкающем людном проспекте. От морозного воздуха кружилась голова, дрожащие пальцы никак не могли застегнуть парку. «Куда угодно, только не домой», — подумал я и бездумно зашагал по заснеженному ночному городу.* * *
Когда-то давно, в детской энциклопедии я прочел любопытный факт — киты умеют петь. Вроде бы не такая уж тайна мироздания, но… Несколько минут я бездумно сидел, пораженный открытием. Заскучавший малыш давно дергал меня за штанину в ожидании продолжения, а я все плыл и плыл по бескрайнему морю и пел чарующую песню. Так я в первый раз «словил кита», как после со смехом вспоминал. Да-да, как белую горячку или белочку. Смех смехом, но промелькнувший образ настолько поразил меня своей величественностью и глубиной, что я буквально опьянел от переполнявших меня эмоций. Море было человеческой душой. Одинокая, протяжная песнь кита олицетворяла собой хаос наполняющих её чувств. Это была одновременно простая и сложная метафора, глубину которой я сам не мог до конца постичь. Это был символ, ёмко воплощающий все мои пространные размышления о любви и чувственности, ненависти и всепрощении, счастье и тоске. Я наслаждался им, оттачивал в сказках и историях и сам не заметил, как образ выцвел, истончился и стал лишь лёгкой, ничем не обязывающей фантазией. Что ж, той ночью мне суждено было узнать, как сказка становится былью, ведь песнь синего кита все громче и отчетливей звучала в моей собственной душе. Она представляла собой квинтэссенцию того, что я чувствовал к Андрею: все, от трепетной нежности до грубой страсти. Её мало волновали мои сомнения и страхи, общественное мнение, предрассудки и здравый смысл. Иррациональная, необъяснимая, но живая и настоящая, как сама душа, звучавшая во мне песнь делала и меня таким же живым и настоящим. Осознав это, я вдруг замер посреди опустевшей ночной улочки и прислушался к себе. После стольких дней беспокойства и сомнений всё мое существо наконец-то заполняло спокойствие. Не то сумасшедшее счастье, что я чувствовал летом, и не сменившее его смирение, а подлинный покой и принятие себя. Никогда мне ещё не было так хорошо. Впрочем, продрогшее измотанное тело это мало волновало. Уже в такси, ощущая, как от жара раскалывается голова и плавятся кости, я назвал родительский адрес. Мелькавшие мимо светящиеся витрины и монотонный шум мотора убаюкивали, реальность медленно уплывала от меня. В голове, под ритм стучащих в висках молоточков, звучали и звучали неизвестно откуда вспомнившиеся строчки: Так творятся миры. Так, сотворив их, часто оставляют вращаться, расточая дары. Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень, в мирозданьи потерян, кружится шар. Последнее, что осталось в сознании — встревоженный голос мамы и настойчивый шум моря в голове…* * *
Пахло смолой, травами и морем. Покоем и тишиной. Легким безоблачным счастьем. «Где я?» — промелькнуло в затянутом дымкой сна сознании, и я очнулся. Передо мной был незнакомый, волшебный мир. Солнечный, по-весеннему теплый, радостный. Голубое небо, море и чайки. Настоящий Рай на земле. Забравшись на ближайший холм, я увидел раскинувшийся впереди цветочный луг. Сосны за спиной шумели, тихонько поскрипывая, будто приветствовали меня. Оглядевшись, я наконец увидел его. Крошечная фигурка у самой воды. Печальная, бесконечно несчастная. Как он может грустить в этом прекрасном мире?! — Кай! — кричал я, сбегая с холма. Босые ноги увязали в песке, ветер забирался под рубашку, приятно овевая нагретое солнцем тело. — Ка-а-ай! Я тебя нашел! Дрожащее внутри счастье вырывалось криком, разносилось ветром над морем: — На-а-аше-е-ел! Он был тощий, как бродячая собака, с грустными глазами и потерянной шальной улыбкой. Не поймешь, то ли радуется, то ли плачет. Я сгреб его в охапку, уткнулся носом куда-то в шею, в острые, выпирающиеся ключицы, глубоко вздохнул родной запах. — Нашел, — прошептал я в последний раз. А потом были губы, соленые от слез, жар прикосновений и боль. Кай цапнул меня в плечо со всей дури: — Почему так долго? — в этих словах были и бесконечное облегчение, и горечь обиды, заглушенной радостью встречи, но все ещё яркой и болезненной. Мы сидели на песке. Сбивчиво и суетливо я пытался рассказать ему о том, каким извилистым и долгим был мой путь к нему. Кай хмуро следил за полетом чайки и молчал. — Тише! — вдруг насторожился он. — Ты слышишь? Безмятежную тишину нарушали странные тоскливые звуки. Непонятные и разрозненные вначале, они переплетались в удивительную чарующую мелодию, которая с каждой секундой звучала все громче и отчетливее. И уже не было сомнений, что это поет… само море. — Это же поют киты! — вдруг понял я и засмеялся. — Кай! Мы слышим их песню. Солнце садилось и окрашивало море в алый. Песня лилась над его бесконечным простором, проникала куда-то под кожу, неслась по венам в самую душу. Песня без начала и конца, без слов, без эмоций. Полная спокойствия и гармонии, она успокаивала, нежно обволакивала и постепенно затихала… Сливалась с тишиной, пока наконец не исчезла совсем. — Где мы? — тревожно спросил вдруг Кай. Я печально вздохнул. Это для меня было все просто и ясно, а для Кая… Бедный, бедный Кай, бесприютный скиталец, как же тебе все объяснить? Как помочь отделить бред и фантазии от реальности? Как вернуть тебя обратно? — Ты… блуждаешь внутри себя, Кай. Понимаешь? Это «где» не снаружи, а внутри. — Внутри? — Внутри! Все это: море, лес и луга — все это ты. Ты всматриваешься в себя, блуждаешь в потемках. Попробуй понять, почувствовать — это море плещется в твоей душе. — Внутри… — зашептал Кай и, внезапно выскользнув из моих объятий, выпрямился и зашагал по берегу. — Ты куда?! — мне стало страшно. Хотелось встать и помчаться за ним, но невидимые путы, казалось, сковывали мои движения. — Кай! Ка-а-ай!! Вокруг стремительно темнело, и я больше не видел его в сгущающемся мраке. Я отчаянно рвался вперед, злился, кричал, но все было бесполезно… — Да лежите же вы смирно, молодой человек! — раздался вдруг сердитый голос, и в проблеске света я увидел знакомые обои в цветочек и хмурую женщину в белом халате. — Валя, сделай уже ему укол, наконец! И снова наступила темнота.
