Бесконечная история. Часть первая
31 августа 2022 г., 14:24
Чтобы согреться я носил под рубахой птицу, Чтобы согреться я грыз на морозе кость, Чтобы согреться я дышал на твои мизинцы, Дай мне сахар. Я — босоногий пёс. Курара — Босоногий пёс
На улице очень холодно. Холод забирается под парку, скользит по дороге поземкой, серебрит ресницы инеем. В феврале кажется, что зима никогда не закончится, но это «никогда» уже не ощущается так отчаянно и безнадежно, как в декабре, когда ещё помнишь тепло и солнце. Пускай будет вечная зима и холод. Пускай будет лёд, снег и ветер. Все что угодно, лишь бы Ася не плакала. Но Ася и не плачет. Хотя мгновение назад мне казалось, что это единственно возможный исход событий. Она отстраненно всматривается в проезжающие мимо машины, в радостно мигающую ещё новогодними огоньками витрину кафе. Как раз там мы часто сидели с ней в октябре и болтали после работы обо всем, и казалось, что понятнее и милее Аси никого не может быть на свете. Сейчас же все совсем наоборот. Я был так увлечен и взволнован переменами в жизни и совсем не заметил, что за последний месяц мы даже толком не говорили. Ася стала такой далекой и неродной, что мне абсолютно неясно, ни о чем она отстраненно размышляет в эти мгновения, ни чем она сейчас живет, что чувствует, как у неё дела. — Конечно, мне нужно было сказать тебе раньше, но… — Я знаю, — прерывает меня она и наконец-то смотрит прямо в глаза. Меня обжигает всем: и обидой, и пониманием, и сочувствием, а главное — нежностью, которая мучила меня последнее время. — Я слышала, что заведующая уже ищет тебе замену. Так когда ты уходишь? — Через две недели. Ася еле слышно вздыхает. — Мне нужно было сказать тебе раньше, — пытаюсь я продолжить свою мысль, — но это было невероятно сложно, я знал, что ты очень расстроишься. И сейчас я понимаю, что ты больше огорчена моей скрытностью, чем тем, что я увольняюсь. Я трус, я никудышный друг. Прости меня, пожалуйста. Слишком много хорошего свалилось в один миг, и я просто потерялся в пространстве, и не был ни в чем уверен. Но прекрасно понимаю, что без тебя, без твоей поддержки и опоры, я до этого хорошего просто бы не дожил. Мы долго смотрим друг на друга. Там, далеко, за непроницаемым Асиным взглядом разворачивается целая трагедия. Я не вижу этого ни в движениях, ни в жестах, ни в мимике, но улавливаю далекие, чуть слышные вибрации чужого горя. Ей больно, ей грустно и хочется плакать, и сегодня она будет плакать из-за меня, но я ничего не могу с этим поделать. Мы играем в сложную игру, и мне не хочется ни проиграть, ни победить. Единственное, что я хочу — это не потерять Асю-друга. Для этого я готов сейчас стать провинившимся и просить прощения даже несмотря на то, что не так уж и виноват. Да, о том, что я увольняюсь, руководству было уже известно месяц назад. Но я до конца не был уверен, что все сложится так, как я планировал. Да, мы практически перестали общаться последнее время. Но я не избегал Асю, скорее она сама всячески старалась не слышать, что в моей жизни наконец-то все хорошо. Вопреки сплетням и пересудам о том, что я влюбил в себя бедняжку и бросил, в наших отношениях никогда не было двусмысленностей и намеков. Я знал это точно и ясно, и напоминал об этом Асе сейчас. Друг, поддержка, опора. Я не хочу говорить этих убийственных и излишне драматичных: «Между нами ничего не может быть». Может! Если сейчас не переходить эту тонкую грань. Ну Ася, милая, ну пожалуйста… Мои размышления прерывает гудок машины, из припарковавшегося рядом Kio Rio Асе машет рукой русоволосый парень, Асин брат — Илья. Она тоже вздрагивает, словно проснувшись ото сна, и приветственно машет ему рукой в ответ. — Мне пора, — как-то глухо произносит Ася. Горечь разочарования уже успевает заполнить меня, и я судорожно пытаюсь придумать что-нибудь дежурно-легкомысленное, чтобы попрощаться, но она слабо улыбается и добавляет: — Обещай, что потом все-все мне расскажешь. И обнимает, неловко, несмело, утыкаясь лбом в грудь. Я чувствую абсолютную беспомощность от этой внезапной нежности, от аромата её волос, от благодарности, которая накрывает с головой. Все, что я могу — это ласково гладить её по влажным от тающих снежинок волосам.* * *
Первая встреча, встреча после долгой разлуки, встреча после затяжной ссоры — вечная кульминация любых историй о любви, высшая точка счастья и гармонии. Мне нравились эти сказки, в них было столько наивной доброты, что мир вокруг казался радостнее, но… В жизни как всегда все было совсем по-другому. В нашей с Андреем сказке ни одна из этих встреч не ассоциировалась у меня с достижением абсолютного счастья. Скорее наоборот, это была долгая кропотливая работа над собой, медленное осознание собственного несовершенства. Но если тогда, в бескрайних полях и лесах я был раздавлен и не знал, как дальше с этим несовершенством жить, то сейчас осознание переходило в принятие, без которого невозможно движение вперед, а принимая себя, мир вокруг, Андрея, я делал маленький, но важный шажок дальше. Куда? Не знаю, но это было совершенно неважно, в самом этом движении заключалась вся жизнь, все ее неиствовавшее торжество. Сейчас так. Сейчас я, как слепой котенок, не вижу, куда и зачем я иду. Но вот я оборачиваюсь назад и понимаю: все, что было, было правильно, а значит, я на верном пути. За февраль, невыносимо долгий, неспокойный февраль, который то мучал город внезапной оттепелью и дождем, то покрывал все морозом и снегом, мы написали друг другу восемь писем. Восемь писем, восемь песен, восемь историй ни о чем и обо всем. Когда я садился за первое письмо, то в первый раз ощутил все то «непросто», что между нами было. Мало было принять, что это неодобряемая социумом связь, что от Андрея до Кая, а от Кая до дикого хищного зверька — несколько шажков по острому краю, что в этих отношениях я брал на себя столько ответственности, сколько едва ли мог потянуть. Смешно, но все это оказывалось невероятной мелочью перед тем фактом, что я толком не знал того, для кого готов был все это преодолеть. Ужасный парадокс, ставивший под сомнения все мои предыдущие убеждения. Что связывало Кая и хмурого парня, молчаливо и совершенно непроницаемо смотрящего на меня из-под длинных темных ресниц? И все, и абсолютно ничего. Андрей не то чтобы совсем не походил на знакомого и близкого мне Кая. Но он был ярче, сильнее, своевольнее и свободнее. Он не ходил в моих шмотках, не довольствовался колченогим табуретом и стопкой книг, подаренных Люкой, не ласкался, пусть и лениво и по-кошачьи хитро, но очаровательно надеясь на взаимность, в полутемном доме где-то на краю заброшенной деревни. Там он принадлежал только мне, и мы оба чувствовали, что в рамках искусственно созданной нами вселенной, это было правильно и верно. Андрей, которого я видел сейчас, коротко подстриженный, весь в черном: от футболки до длинного модного худи, с четко очерченным штрих кодом на молочной коже и с маленьким (конечно же черным) крестиком в ухе, — словно только что выплыл из кальянного дыма какого-нибудь элитарного, андеграундного клуба. Не поймешь, то ли скинхед, то ли поэт постмодерна. У него был дом, дядя, домработница и даже мальчик по вызову, и одни только кроссовки в прихожей, аккуратно стоящие на полочке, стоили больше, чем моя старая машина. Эта вселенная — абсолютно реальная — совершенно не пересекалась с моей. Заметь я его на какой-нибудь тусе, я бы обратил внимание на внешность, запомнил бы, может быть, попытался выяснить, кто он такой, но вряд ли осмелился подойти познакомиться. Впрочем, маловероятно, что я вообще дал бы себе волю рассматривать Андрея. А услышав его рассуждения, скорее всего и вовсе неприятно удивился показушной циничности и надменности. Я бы отвернулся и просто прошел мимо, и все. И глубокое, потаённое чувство, что не давало мне сейчас спокойно и просто жить, знать не знать никаких безумств и серых замков, ответить взаимностью милой и тихой Асе — девушке, которая раньше бы показалась мне идеальной спутницей жизни, — не портить отношения с отцом, который никогда не примет такой выходки единственного сына, осталось бы лишь рябью на воде. Непрожитой судьбой, неспетой песнью. Я не раз спрашивал себя, хотел бы я этого? Стало бы все легче и проще? И каждый раз чувствовал внутри ясное и твердое: «Нет». Поэтому я не сдавался, и строчка за строчкой плавил вновь сковывающий меня страх и неверие. В конце концов, точка невозврата была пройдена очень давно: той хмельной, душной от жары и запаха гари ночью, когда я впервые поцеловал худого, обросшего и глупого, как мне тогда казалось, мальчишку. Тогда мне показалось, что все это забавно и приятно, и не влечет за собой никаких последствий. Что ж, теперь я сидел за столом, захламленным черновиками, разрозненными строчками, фразами, абзацами. Я писал о том, сколько счастья принесло мне наше лето, сколько мучений — осень. О страхах и сомнениях. Просто, не оправдываясь, признавал, что, высадив его тогда на пустынной трассе, не спросив ни телефона, ни адреса, поступил как последний дурак и предатель, и что самое страшное — осознал это далеко не сразу. О том, что я очень скучаю. Я пытался собрать в этих письмах воедино все, тревожащее, мучающее меня. Собрать так, чтобы не разрушить призрачную возможность просто быть рядом.* * *
В эту субботу я чертовски задерживался. На город обрушился апокалипсис в виде мокрого и неприятного снегопада, все дороги превратились в капилляры: ярко-красные, девятибалльные на навигаторе, узкие, закупоренные, непроходимые — в реальности. Почистив машину, я нырнул на водительское сидение и задумался. В машине было относительно тепло и сухо. Городской шум воспринимался немного отстраненно. Я думал о том, что стоит, наверное, позвонить Алексею Степановичу и сказать, что сегодня не приеду. Что я чертовски устал за эту рабочую неделю на новом месте, что на дорогах творится ад, что уже поздно. Вернуться домой, полежать в теплой ванне, выпить чая с травами, лечь пораньше спать… А потом снова мучиться бессонницей и предаваться обиженной и злой меланхолии. Ведь на самом деле никакие пробки меня не страшили, все было проще: в прошедшую среду Андрей не написал мне ни строчки. Хуже того, его вообще не было дома, когда я приехал. Я выпил с Алексеем Степановичем две чашки чая, послушал его довольные рассказы о том, что Андрей последнее время чувствует себя намного лучше, он с кем-то разговаривает и смеется по скайпу, стал выбираться на улицу сам, — и сейчас он как раз отправился гулять. Настроение медленно и верно ушло куда-то ниже плинтуса. Я понимал, что это глупая, необоснованная ревность, и все равно сбежал, несмотря на уговоры, увещевания в том, что Андрей скоро вернется, и он вроде как (Алексей Степанович неопределенно мялся: «Ты же знаешь, он не сильно-то со мной откровенен!») хотел со мной поговорить. Сбежал и последние два дня чувствовал обиду и раздражение. Порой раздражение было адресовано Андрею, который с кем-то там общался, смеялся и гулял, а при мне молчал как рыба, и порой я не удостаивался даже привета; но чаще на себя — почему вдруг возомнил, что Андрей должен сидеть и ждать меня дома, почему не дождался его возвращения? Мучения усиливали последние письма Андрея, они противоречили всей его видимой холодности и отстраненности. Они были настолько откровенные и искренние, насколько вообще мог быть открыт в разговорах Андрей в моем представлении, и даже более того. Он подробно описывал, как уходила из жизни его мама, о своих взаимоотношениях с отцом, для которого сын от первого неудачного брака был черным и неприглядным пятном в биографии. Юродивый, больной. У отца, живущего в Европе и царствующего в финансовом бизнесе, уже было несколько наследников — здоровых и пригодных — от последующих браков, но первый гадкий утенок все-таки не давал ему покоя, поэтому он изредка приезжал навестить, часто звонил, и заканчивал общение ссорами и истериками. Возможно, летом Кай и рассказал бы мне все это, просто сухими фактами своей биографии, если бы наше совместное проживание длилось больше месяца — ведь нам действительно было хорошо вместе, и чем дальше, тем более открытым и доверчивым становился он. Но Андрей делился своей болью и уязвимостью, он делал то, что в представлении Кая, на сколько я знал его, было подобно самоубийству. Он открыто и бесстрашно признавал, что чувствует, признавал боль, горечь, тоску и страдание по всему сбывшемуся и несбывшемуся. Свое одиночество, непринятие себя, презрение к себе. Уже это было за гранью. Но то, что он рассказывал о последней осени, совсем сбивало меня с толку. Кто бы мог подумать? Пока я жил в абсолютном вакууме, показательно страдал от неизвестности, скучал по далекому Каю — ха-ха — он все время был рядом. Не метафорически, а в самой что ни на есть гребанной реальности. Он не только общался с Люкой. Он следил за моим домом, вечерами караулил меня темной тенью у подъезда, знал, когда я возвращаюсь с работы и какие окна выходят у меня во двор. Это было совершенно оглушительно. Горько, потому что образ Андрея, всегда такого гордого и независимого, ждущего меня на осеннем холоде был унизительным, и мне было больно от его унижения. Сладко от хмельного ощущения, что моя одержимость была взаимна. И беспокойно. Потому что подобные откровения были почти признанием. Но только лишь почти, ведь Андрей признавал свою одержимость мной осенью и совсем не писал ничего о том, что чувствует ко мне сейчас. И я мог только надеяться, что теперь это была не ненависть, ведь если бы он меня ненавидел, то вряд ли бы писал такие откровенные письма. Правда ведь? Я устало вздохнул и сбросил номер Алексея Степановича. Возможно, когда-нибудь я сдамся. Например, если Андрей захочет отомстить мне. И, наблюдая сейчас мою собачью преданность, лишь насмехается. Или ему не нужно ничего, кроме секса, и он рассчитывает использовать меня так же, как этого Тимура, о котором я достаточно наслушался за лето. Тогда, думаю, я смогу уйти, конечно, не со спокойной душой, но перемучаться, переболеть это чувство, отпустить. Но не сейчас. Сейчас я просто очень соскучился по Андрею и хотел скорее его увидеть.* * *
Когда я добрался до цели, Серый Замок уже погрузился в сумерки. Снегопад поутих, снежинки в свете фонаря кружили свой спокойный, завораживающий танец. Я тихонько прошел в темную прихожую, дверь была открыта, а значит, меня ещё ждали, стянул ботинки и заглянул в недра дома: в гостиной приглушённо шумел телек, озаряя комнату разноцветными бликами — хозяин дома не спал. Трюмо, на котором мы с Андреем оставляли друг другу письма, было девственно чисто и пусто, и я внутренне съежился от неприятной смеси горечи разочарования, холода и обиды. Но темное мрачное чувство отступило так же быстро, как нахлынуло. Ведь на лестничном проеме горел свет, и там, на верхней ступеньке, сидел Андрей. На коленях у него лежала открытая книжка, он смотрел прямо на меня, не отводя взгляд. Очень недовольный взгляд. — Почему так долго? — сердито спросил он. Я замер на месте. В доме было очень жарко — отопление и камин, столь любимый Алексеем Степановичем, делали свое дело, — но я совершенно забыл о лишь расстёгнутой парке и стянутой на бок шапке-ушанке. Жарко мне было скорее от оглушивших меня ощущений, мыслей и ассоциаций. В голосе Андрея было столько нетерпения, раздражения и радости, что, казалось, не было расставания и тоскливой осени, не было болезни и безумия, не было безграничного холода последних месяцев, когда мы не общались вовсе или обменивались только почти невесомыми «привет-привет», от которых я уже умирал от счастья, тысячу раз прокручивая их в голове после встречи. Словно не было того лихорадочного бреда, в котором я встретил Кая в царстве сосен, песка и моря, и он так же с облегчением и нетерпением, радостно и обиженно задавал мне тот же самый вопрос. Всего этого не существовало: я словно вышел в магазин на пятнадцать минут, но чуть-чуть задержался — и эта иррациональная, нелепая мысль словно вернула меня на землю. Я вынырнул из вакуума, вспомнил, что надо дышать, и расплылся в неконтролируемой глупой улыбке. Видимо, завис я надолго, да и выглядел в целом нелепо, поэтому Андрей лишь ухмыльнулся в ответ. Долго и внимательно рассматривал меня, потом вздохнул и потер виски. — Я уже думал, что ты не придешь, — сказал он как-то обреченно и отвел взгляд. — Хотел поговорить еще в среду, но опоздал, мы разминулись минут на пятнадцать… Он рассказывал о том, что загулялся по городу и совсем не ожидал, что я к этому моменту уже уйду. Обреченность в его голосе окончательно вывела меня из оцепенения, меньше всего мне хотелось, чтобы Андрей снова спрятался в скорлупку страха и недоверия. Я стянул шапку, взъерошил мокрые от снега волосы и поднялся к нему на лестницу. Пристроившись на несколько ступенек ниже, я рискнул прервать его монолог. — Слушай, тебе не нужно оправдываться. Это я обиделся на пустом месте и повел себя слишком импульсивно. — Обиделся? Андрей казался озадаченным. Пожалуй, я хотел бы начать наше общение с чего-нибудь более нейтрального, но откровенность нашей переписки плавно перетекла в реальность и требовала от меня честных и ясных ответов. — Обиделся, потому что я пришел, а ты с кем-то общаешься, с кем-то бродишь. — С кем-то? — опять не понял он. — Да! Я знаю, что ты гулял один, да и созванивался, скорее всего, с Люкой. Я все знаю головой. Но мне-то ты ничего не говоришь. Мне-то ты и привет сказать иногда забываешь. Поэтому я додумываю сам себе всякую ерунду. И обижаюсь. «А ещё, конечно ревную, — это я сказал себе в мыслях. — Чертовски ревную и к Люке, и к вашим битникам, и к твоему любимому одиночеству». Сказать вслух не решился, но не удержался и не менее гневно продолжил. — А самое главное, не было письма. Это было очень важно! Я жил от одного письма к другому, а тут пустота. Понимаешь? Ни приветов, ни общения, а теперь еще и писем. Откуда я знаю, что у тебя в голове, может, я тебя чем-то задел или тебе просто все надоело и стало скучно, и ты теперь всегда будешь уходить перед моим визитом. А мне всю оставшуюся жизнь гонять чаи с Алексеем Степановичем и обсуждать успехи внутренней политики. Внутри прошелся холодок. Черт возьми, я так ждал этого момента, так долго сдерживался, и в первое же мгновение все испортил. Начать с обвинений — что ж я за идиот! Но Андрей, на удивление, не выглядел обиженным или оскорбленным. Наоборот, он спокойно смотрел на меня со смесью удовольствия и ехидства: — Мне казалось, вы неплохо поладили с дядей. По крайней мере, не ожидал от тебя такой дипломатии при абсолютно полярных взглядах. — Нейтралитет и терпение — это главные столпы выживания в детском саду у взрослого, — закатил глаза я. Волнение чуть улеглось. — Этому искусству я в совершенстве овладел в вечных спорах о том, что лучше: «Смешарики» или «Щенячий патруль», розовое или зеленое, «твоя или моя игрушка». — А уж про интерес к просмотру политических шоу я вообще молчу! — как будто не слышат меня. — Ну-ну, конечно, стоило сообщить ему о приверженности ценностям загнивающего Запада при первом же телефонном разговоре. Чтобы он и не подумал пустить меня порог. Вот бы было здорово! Андрей в курсе всей этой истории про телефонный номер и звонок, обо всем этом я рассказывал ему в письмах. И мои фантазии про нуарный детектив, плащ и пистолет показались ему крайне забавными. «По молодости, — писал он, не вдаваясь в подробности, — дядюшка творил много такого, за что за ним следовало бы ходить по пятам детективу с оружием». — Было бы очень плохо, — вдруг серьезно сказал он. Плохо — не то слово. Я вновь окунулся в фантазию, прокрученную сотни и тысячи раз в голове: Андрей остается воспоминанием, летней грезой, и я сейчас — абсолютно свободный от странных чувств, обязательств, писем и встреч. Возможно, я бы сейчас целовался с Асей у меня дома или мне было бы весело и беззаботно на какой-нибудь необременительной вписке. Это было бы не плохо и не хорошо. Просто неестественно. Неправильно. Потому что самым правильным было сидеть, поджав под себя ноги на лестнице, слушать его голос и смотреть в голубые льдинки глаз. — Да, — просто ответил я. А что тут ещё скажешь. Было бы просто отвратительно, но об этом не расскажешь в двух словах. Смысл можно было бы уловить в интонации сказанного и мне показалось, что Андрей считал послание. Мы сидели и молча разглядывали друг друга, привыкая. В гостиной все так же шумел телевизор. — Не надо больше писем. Не хочу больше так. — А чего хочешь? — я уже знал ответ, но все равно волновался, а вдруг. А вдруг он не хочет ни писем, ни встреч. Ничего. — Хочу общаться нормально, — он закрыл книгу. На обложке я увидел фамилию Набокова на английском. — Поехали погуляем в ближайшем парке, не могу больше сидеть дома. Я не вспомнил ни про час пик, ни про пробки, сейчас все это, житейское, казалось мне таким незначительным, словно я наблюдал за происходящим с космоса. Пожалуй, если бы он попросил меня отвезти его на Марс или Лос-Анджелес, я бы также невозмутимо отправился заводить мотор. — На Марсе слишком жарко. Как, впрочем, и в ЛА, только там ещё и людно. А ближайший парк меня вполне устраивает, — улыбнулся Андрей.
