Динамика смерти

— Какой план? Крысы уже подбираются к нашим снайперам. Слышал про Дайки? — в сотый раз зевнув, Эйви вновь отвернулась к окну и недовольно прошипела. Дождь моросил уже третью неделю, отбивая по окнам глухой надоедливый ритм. — Убили. Его убили. И закрой уже в конце концов окна. Я задумчиво проследил за её раздражённым взглядом. Серый ливень словно специально в самый загруженный день размывал своими унылыми красками просроченной гуаши всякое желание работать. — Эй! Соберись, Христа ради. — Эйви перевела свой вечно недовольный взгляд на меня, после чего я официально стал её новой потенциальной жертвой. — Пойми наконец! Три года, блин, прошло с тех пор, как Огай отбросил коньки, а ты всё витаешь в своих криминальных облаках! Будь уже нормальным главарём! Веди нас! — Младшая Коё встряхнула своими розовыми пацанскими пучками, и гневно стукнула кулаком по столу, к чертям нарушая весь ритм дождя. — Раньше Порт был невероятно силён! Не закатывай глаза, мама мне всё рассказывала! Озаки… Этот демон от меня теперь не отвяжется! Ну отлично! — Зачем ты вообще ей тут понадобилась? Жила бы в своей Франции и дальше. — жутко раздражает эта женственная бестия, точная детская копия воительницы, а отвязаться от неё никак не выйдет. Чёрт. Ты вроде и босс, но сделать ничего не можешь, ведь «всякие-такие» женщины уже давно понаплетали тут своих паутин, понастовляли подписей и критических ловушек, так ещё и притащили свою дочь хрен знает для чего. Ах, да, чтобы бесить меня. — Послушай, Мечница, твоя мать не соврала. Мафия и впрямь была невероятна. Здесь была уйма сильных эсперов, жестоких правил и устрашающих слухов, которые на равне с северным ветром в мгновенье разлетались по всей Японии. Но знаешь что? Те времена давно прошли! Я победоносно хлопнул в ладоши, из-за чего Эйви недовольно надулась, как обиженное дитя и жутко покраснела. Понадеявшись, что разговор окончен, я взял давно не пишущую ручку со стола, и начал имитировать напряжённый процесс работы. Но от неё же так просто не отделаешься. Воинственный и настырный дух этого рода всегда меня поражал, а уж это их умение блестяще добиться желаемого… — Но почему? Почему всё прошло? Мама… — Эйви нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить, отчего на её лбу пролегла милая детская складка, — Мама ничего про это не говорила… Но знаешь! Я же читала! Или слышала… Кажется тот лев говорил мне… Или это был белый тигр… Я хлопнул себя по лбу, и, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, неразборчиво прохрипел. — Как можно спутать белого тигра со львом, Мечница?! Эйви зло отвернулась к окну, всего на мгновение обидевшись, и в следующую же секунду капризно обернулась обратно, злодейски ухмыльнулась, уже давно знакомой мне улыбкой её матери, и понизив голос, заговорщицким тоном заговорила: — Неважно. Тигр сказал мне, что внутри Мафии был некий раскол… между… — Заметив мою растерянность и обеспокоенность, Эйви злорадно захихикала, понимая, что идёт по правильному пути, и уже более уверенней продолжила, — между напарниками одного оче-ень популярного криминального дуэта. — довольная маленькая шантажистка специально придвинулась ко мне поближе, и, не скрывая веселья, которого у меня в помине не было, понизила притворный голос аж до шёпота. — знаешь, я даже слышала, что это был самый лучший дуэт за всю историю криминального подполья. Только вдвоём они могли остановить целую армию. Лишь объединив силы, они могли вершить жестокие войны! Один такой высокий, горячий шатен, а другой… Не знаю, как это выглядело на самом деле, но кровь от моего лица по ощущениям явно отлила, и оно наверняка стало мраморно белым. И я уж точно не хотел, чтобы она продолжала. Даже одно твоё имя причиняло мне нестерпимую боль, словно яркая вспышка ледяного пламени твоих глаз, медленно прожигающая насквозь каждую частичку моего разбитого сердца. Я вовсе не хотел освежать события тех лет. И если сука сейчас раскроет рот, я полечу на встречу дождю, и вместе с падающими каплями разобьюсь глухим ритмом об асфальт. — Эй, считаешь меня горячим? О нет, не отнекивайся, я достаточно услышал. И, знаешь… — я демонстративно взглянул на сломанные часы, — мне пора, глупая мечница. Передавай маме привет. Не дав ей и слова вставить, я схватил чёрную кожаную сумку, накинул плащ и, оставив розовую фурию позади, выбежал из кабинета. Лишь бы развеяться. Эйви может вымотать… Но она всё же мне, как младшая сестренка — надоедливая, но родная. Но всё это не важно, ведь совсем скоро я увижу тебя. Надеюсь, у врачей хорошие новости, ибо я половину достатка мафии ежемесячно впихиваю во все эти препараты, лекарства и всякое такое. Уже подходя к лифту, я сталкиваюсь с Рюноске. Он, как всегда — угрюмый и насупленный, когда тигра нет рядом, и носится со своим бумажками, будто кроме них мира вокруг и вовсе нет. Благо, хоть с Ацуши этот трудоголик немного раскрывается, и порой позволяет себе даже улыбнуться, глядя на этого доброго зверька. Акутагава сдержанно мне кивает в знак приветствия, и заходит вместе со мной в лифт. Заметив, что я нажимаю на кнопку 13 этажа, который как раз оборудован под медицинский корпус, Рюноске грустно улыбается. — Снова идёте навестить Накахару? Как он? — Как и три года назад. Никаких изменений. Дыхание слабое, пульс ровный. Если бы Рюноске знал, как тяжело мне не то, что идти туда, да хоть думать об этом, он бы задавал мне такие вопросы? От этих сухо сказанных мной «дыхание нет» и «пульс ровный» мне хочется сжаться в комок прямо тут, в лифте, и разрыдаться. Всё это временно. Всё это не надолго, и я всё продолжаю надеяться на чудо. Мне плохо. Мне хочется выть. Каждый раз, наблюдая далеко в толпе рыжую макушку, моё сердце, противореча мозгу, наивно стучит в два раза сильнее, каждый раз, когда я слышу чей-то счастливый смех, я на подсознательном уровне сравниваю его с твоим. Смехом, который невозможно забыть. Он был яркий и живой, прямо как и ты сам. Искренний и слышный в каждом углу комнаты, будь это даже спортивный зал. Ужасно заразительный он разлетался миллионом частиц по всему пространству, вводя меня в медленный транс спокойствия и приятной эйфории. И вот, стоит приблизительно так кому-нибудь рассмеяться, как в голову уже лезут другие, позабытые образы, которые я тщательно хранил в себе. Вечно ласковый взгляд и светлая, как последний рассвет, улыбка, рыжий ненормальный беспорядок пламенных кудрей на голове, за которыми можно было наблюдать бесконечно, такие нелепые, но ужасно манящие тёмные веснушки, будто кто краски брызнул, рыжие русалочьи ресницы, пухлые девичьи губы, и это ледяное пламя в глазах, которые ты, не уставая, каждый день дарил мне без остатка. Знаете, я ненавижу себя. Я полный идиот. Идиот, который думал только о тебе. О том, как бы заглушить глупую привязанность. Идиот, который раз за разом прогонял человека, в котором заключалась вся его жизнь. Идиот, который дышал чужим дыханием, полный придурок, который жил чужим смехом, дегродант, который буквально убил свою любовь. Конченый ублюдок, который за 19 лет жизни так ни черта и не понял. Еблан, который продолжает на что-то надеяться. Глупый розыгрыш судьбы. Не ведитесь на глупую правду, люди, лучше живите приятной ложью. Моя ложь была в том, что я вовсе не умею любить. Моя ложь была в том, что я никогда ни к кому не привяжусь. Моя ложь целиком и полностью заключалась в тебе и только в тебе. Лифт остановился, нарушив мои мысли и Рюноске собрался выходить. — Скажи тигру, чтобы поменьше раскрывал пасть. — дрожащим голос сказал я, сложив руки на груди, и облокотившись о стенку лифта. Рюноске вроде переспросил, о чём это я болтаю, но лифт закрылся, и я не расслышал. Теперь тут был только я один. Один и мои воспоминания, которые всё-таки взяли вверх. Я отлично помню тот год. Самый ужасный год в моей жизни. Первый год без тебя, не считая, конечно, тех лет, когда я даже не знал, кто ты. Я почти не ел и вообще не спал. Только иногда вырубался от нарастающей с каждым днём бездыханности, или когда Озаки, бывало, насильно вкалывала мне успокоительные. Порой, я был даже агрессивным. Порой, даже слишком. Я пропустил пышные похороны Огая. Хотя их и не было, как оказалось позже. Босс мафии и всё-такое. Мол, он был преступником. И от этой новости мне стало ещё хуже. Спустя год я всё-таки устроил эти несчастные похороны. Огай Мори был хорошим человеком. Он многое сделал для нас, и много добился. Он дал приют доброй половине мафии, дал высокооплачиваемую работу и гарантию на безопасность. Также не редко он мог не поскупиться на второй шанс. Огай верил в Бога, в себя, и в своих людей. Но не смотря на всё это, в 17:00, в тёмном холле рядом с кладбищем, где на пьедестале лежал винтажно оформленный гроб с бездыханным телом внутри, которое можно было разглядеть через открытую лакированную крышку, кроме меня и Озаки в тёмном кимоно и белоснежными нарциссами в руках, ни кого не было. Даже самых «преданных» и «любимых.» И тогда я поклялся, что взойдя на место Огая, я сделаю мафию лучше. Но этого не произошло. Весь тот год, я, полностью обезумевший, сидел в одной комнате и в лихорадке дико дрожал, сжимая твою кожаную куртку, как спасательный маяк. Ссался под себя, и не выпускал из рук эту кожанку. Я потерял себя. Тот год прошёл для меня, как во сне. Да и для мафии тоже. Порт залёг на дно. Я не был способен думать. Я только вспоминал и плакал. Вспоминал, как ты впервые предложил мне свою помощь. Вспоминал, как мне хотелось плакать, когда ты, увидев мои шрамы, не отвернулся от моего тайного уродства, вспоминал, как дальше отвергал твою просьбу помочь, в надежде, что моя привязанность пропадёт, вспоминал твою жгучую обиду в глазах, когда я отказывал, вспоминал, как мне нравилось то, что ты всё время смотришь на меня влюблённым взглядом, вспоминал как мне нравилось, когда рядом со мной ты краснел, замолкал и запинался, вспоминал ту ночь в твой день рождение, когда я оставил тебя одного, вспоминал, каким гневом горели твои глаза, стоило Делайле появиться на горизонте, вспоминал твой полный недопонимания взгляд, когда я помешал тебе постричься, лишь бы ты не срезал смысл моей улыбки, вспоминал всё до самой мелочи, и вот спустя год я знал всё это наизусть. Я словно изучил тебя заново, только намного детальней. Я всегда считал, что стоит твоему любому недостатку вскрыться, как я начну чувствовать к тебе отвращение. Но со временем, я начал чувствовать отвращение к себе, ведь ты был идеален. Ничто не могло тебя испортить. Маленький рост? Меня это только заводило, ведь ты так мило злился, когда я шутил на эту тему. Длинные волосы? Это, блять, просто секс! Они пиздатые. Точка. Пожизненный алкоголизм? Ты утверждаешь, что просто коллекционер, но я то видел, как ты рыдаешь в дешёвом баре в обнимку с дешёвым пойлом. Хотя, кажется, в тот раз это было по моей вине. Мне было отвратительно одиноко. Когда я приходил в норму, я стал коротать ночи в той самой кожаной куртке, сидя на подоконнике с сигаретой во рту, и глядя на безмятежное ночное небо. Оно напоминало о том дне, когда я дал себе слабину. Озаки Коё растрепала о твоём дне рождении, и после нашей с тобой зачистки, я, первым, делом обошёл все ближайшие магазины, ну и забежал по тихому в то место перестрелки за шляпой. Я надеялся, что это тебя обрадует. Я надеялся увидеть твою сияющую улыбку. Но вручить её тебе, и взглянуть в твои глаза было выше моих сил. Мне было чертовски стыдно, и я снова корил себя в глупой бессмысленной слабости. Чувства, знаете ли, особенно такие сильные, острые как миллион застрявших в сердце лезвий, мешают спокойно жить, а с тобой не то, что жить, даже умереть без проблем было нельзя. Пару раз бывало, я был готов уйти из жизни навсегда. Но ты был тем, что всё это время меня удерживало. Я жил ради тебя. Ради твоей случайной улыбки и тепла, которое ты сам того не замечая, излучал. Так вот в те времена, когда я не мог принять свою «лёгкую привязанность», я решил, что мне стоит отвлечься и забыть тебя, но чем дальше я старался что-то заглушить, я только сильней убеждался в своей больной паранойи, в своей зависимости и ошибке. Я шёл против самого себя, боролся со своими чувствами и больше всего это походило на бесполезную борьбу с бесконечным песком в огромных импровизированных песочных часах. Некоторое время я избегал тебя, так тщательно и продуманно, что на минуту я убедил себя в том, что всё это было надуманно. Глупый эмоциональный всплеск. Временное помутнение. Безумие, пролетевшие вязким ядом по моим венам, и испарившееся где-то в сосудах сердца, так и не дойдя до выдуманной цели. Вовсе я и не зависим от тебя, казалось тогда. Что-ж, моё мнение резко сменилось спустя пару часов. На одном из заданий какой-то урод задел тебя ножом. Слегка и не в особо опасное место, но всё же… Что юлить, сердце пропустило один гулкий удар, второй, а далее я не и слышал ничего, кроме настойчивого ритма собственного тела, которое целенаправленно велело: проучи мудака, разорви, избей, сожги, порви нахрен. Это новое, буквально вибрирующее каждой клеточкой тела ощущение, заполнило собой всё, до этого ранее пустое, пространство. Оно вытеснило собой весь кислород, весь сигаретный дым из лёгких, всю кровь из вен, все мысли в голове, все остальные эмоции и чувства, все правила, все принципы, всё это разом исчезло, оставив после себя внутри то самое чувство, ощущение ответственности за определённое существо, чувство жестокого отмщения. В ту минуту я точно знал только одно: за тебя я порву глотку любому, пущу нахрен все кишки, взорву взрывчаткой мозги, поотрезаю руки и ноги, срежу лицо ржавым ножом, если понадобится, разорву по отдельности каждый кровяной сосудик на теле того, кто посмел поднять на тебя руку, или кто, блять, посмел на тебя поднять грёбаное оружие. Да я это оружие придурку в глотку засуну. И вот тогда я понял, что мне нужно что-то пострашнее обычных избеганий, пряток и отговорок. Это всё больше походило на больную зависимость, которая мне была ни к чему. В свое никчёмное оправдание скажу, что последующие события добавили дров в огонь, и я буквально не понимал, что творю. Я всей душой ненавидел бумажную волокиту, отчёты и подписи, которые все эти менеджеры, члены управления и другие скучные кадры скидывали на меня ежедневно. Поэтому я благополучно скидывал их на тебя, как всегда беспардонно и грубо. Но не смотря на это, я всегда до безумия любил наблюдать за тобой в этом процессе. Ты не противился, лишь молча брал бумажки, садился за старый стол в гостиной, рядом с окном, брал ручку и принимался за работу. В такие моменты, я даже был счастлив всем этим документам, ведь это было то самое время, когда мы были рядом, только вдвоем и я мог не скрывать своих эмоций. Обычно, это было то самое время отдыха, когда никто из мафии не мог нас потревожить. Это было данное нам обоим личное время, только наше с тобой общее. Я брал старый плед, найденный где-то на глубине захламленной твоими винными бутылками и шляпами, кладовки, накрывался им, садился рядом, на подоконник и специально открывал шторы, потому-что чаще всего в такие вечера шел тихий дождь, а ты как-то сказал, что звук глухих капель бьющихся об асфальт и сырой запах дождя с улицы тебя до безумия успокаивали. Наш сосед слева Хидэки иногда садился за пианино и тогда все становилось ещё атмосферней, когда чуть приглушённый звук, выдаваемый чёрно-белыми клавишами, плавно пробивался сквозь приятный звук вибрации вечернего дождя, создавая ощущение бесконечного спокойствия и безопасности. Хидэки хорошо играл, и в моменты красивых вариаций, ты задумчиво улыбался, настороженно глядя в бумаги, и, наверное, даже не замечая, постукивал в такт строгим нотам грифельной ручкой. В один из таких вечеров, после нескольких прошедших дней с того задания, наблюдая за тобой, я вдруг осознал всю красоту твоего присутствия рядом. Я впервые почувствовал настоящее тепло, оно разлилось по всему моему телу холодным бензином, но стоило тебе появится на горизонте, и оно зажглось ярким палящим пламенем, таким обжигающим, что мне хотелось рыдать от сжигаемой внутри меня любви к твоей улыбке, к твоим глазам и рукам, к твоему голосу, к твоим привычкам и бесконечному теплу. Внезапно я нашёл внутри себя разгоравшееся вместе с тем палящим теплом, резкое желание подойти к тебе со спины и обнять, так крепко, чтобы ты никуда не ушёл, не смог оттолкнуть, но смог понять. Это импульсивное желание перекрыла пугающая до кончиков пальцев мысль. Мне надо закончить всё это. Возможно, если я предприму что-то, всё станет как раньше. Делайла Рейсс стала для меня прекрасным решением проблемы, так мне изначально казалось, ведь с её появлением, ты сам стал держаться поодаль, но даже так на меня находила ещё большая тоска, чем до этого. Я впервые чувствовал настоящее одиночество в навязчивой компании Дел. Всю жизнь рядом со мной и так никого не было, но появился ты, и чувство отчуждённости пропало. Ты был так часто рядом, что без тебя я уже не мог нормально существовать. Но я держался. Правда, под конец уже не выдерживал, и пошёл на рискованный шаг, изначально обречённый на провал. И всё же, я не считаю, что так разозлить тебя было плохой идеей. Ты избавил меня от Делайлы, и всё стало как раньше. Только мы двое. Я и моя, вечная ноющая в районе сердца, боль. Я бросил все попытки уничтожить мои чувства. Они противились мне и крепли с каждым днём всё больше и больше, как разрастающаяся по всему организму смертельная проказа. Эти чувства, будто флакон с умело приготовленным ядом, содержал в себе убийственную смесь отчаянья, любви, смирения и противостояния одновременно. Я сходил с ума. Я не мог тебя видеть, и в то же время не мог тебя не видеть. Мне это нужно было. Это словно было питаться ядом, который тебя в конце концов убьёт, но перестав пить его, ты погибнешь намного раньше. Делайла мне не помогла, и я лишь в сотый раз убедился, что никто во всём этом грёбаном мире с нескольким миллиардом разных личностей, даже приблизительно не заменят мне тебя. На второй год после «твоей смерти» я пересилил самого себя, твёрдо решив, что должен взглянуть на тебя. Я не верил в то, что ты жив. В голове всё перепуталось. Весь первый год я, пожалуй, из всех возможных вопросов задавал себе лишь один. А реален ли вообще я? В то время я ничего не понимал. Где реальность, а где сон. Это было похоже на зеркальный лабиринт. Вот и всё, ты видишь чёртов выход, и спокойно выдыхаешь полной грудью, мол, вот он и конец, но стоит в надежде протянуть руку вперёд, и ты натыкаешься на очередное зеркало, коих тут ещё, как минимум, сотни. Ты стоишь и думаешь, а что, собственно говоря, дальше? Есть ли вообще выход? Осознание полного отчаянья становится переломным моментом, когда ты прекращаешь искать пути отхождения. Тот самый момент на мосту и стал для меня тем переломным и роковым. Моментом, когда я потерял всё, и в моем сердце поселилась вечная боль. Всё чаще и чаще мне снился ты, и я уже не мог вылезти из этого сонного состояния. Зато ты был рядом. Но засыпать, увы, получалось не всегда. И тогда я начал принимать галлюциногены. Интересная штука, ведь чего я только не видел под этими таблетками, но Озаки меня тогда чуть не убила. Тогда, в тот самый второй год, я прошёл реабилитацию, и всё-таки решил посмотреть на тебя. Всю дорогу до медицинского пункта я терзал себя вопросами. Неужели ты правда жив? Смогу ли я вернуть тебя к жизни? Конечно, было глупо считать, что ты мёртв, но помимо этого мне казалось, что и я далёко не в реальном мире. Перед глазами я всегда видел тебя, засыпал с мыслью о тебе, и просыпался с твоим именем на губах, порой забывая даже своё собственное. В ушах стоял твой смех, в глазах улыбка. Я отчётливо помнил, как ты, отпустив мою руку, предался потоку ветра. Внизу были сотни машин. Они противоречиво переливались самыми разными цветами, пока ты, бездумно улыбаясь, летел им на встречу, даже не подозревая о том, что ты выживешь. Следовательно, я и думал, прямо как ты, что шансов выжить тут ноль. Но медицина нашего века достигла своего пика. Я зашёл в мед.пункт и там и впрямь лежал ты. Не разлагающийся и слегка помятый, со слабой кардиограммой на соседнем мониторе. Дурак, сломал себе кучу костей. Позже, врачи мне всё разъяснили, что да как. Мол, ты в коме, сотрясение, переломы, а дальше миллион непонятных слов. Но из всего этого словесного потока медицинских терминов и частичной брани было ясно одно: выкарабкаться тебе будет сложно. Вынести этого зрелища и таких новостей я чисто физически не мог. При виде тебя, перед глазами всё поплыло, и, кажется, это был мой мозг, который уверил меня в том, что я больше никогда тебя не увижу. Ты реально выглядел как свежий труп. Беспорядочно разбросанные и невероятно отросшие кудри на белоснежной подушке выделялись ещё ярче. Отчего с серая кожа гармонично сливалась с эстетикой больницы, под глазами залегли круги, грудь плавно подымалась, когда ты совсем слабо дышал, а огромный препарат, похожий на респиратор, загораживал половину твоего лица. Всё это мне не нравилось. Ты не должен был быть тут. Ты не вписывался. Твоё место было рядом со мной. И тогда я понял, что должен тебе помочь. Самому тебе, конечно, сложно будет выкарабкаться, но я всегда буду рядом. Я пытался выйти в свет, держать на плаву мафию, себя и тебя. Получилось плохо. На месяца два мы тупо обанкротились, и вся вина полностью лежала на мне, а команда врачей, лечащих тебя, и вовсе хотела уйти. Возможность работать в мафии, да ещё и у банкротов… Их можно понять, но я договорился с ними и всё уладил. Со временем мафия возвращала былое могущество, приобретала новых эсперов и процветала. Так прошёл второй год. На третий я себя подзапустил, потому-что твоё лечение никак не продвигалось. Вообще. И я не знал, что мне делать. Чуткая Озаки первая заметила перемены, и угадайте какое решение проблемы она выбрала? Уехать на месяц во Францию «по делам», и вернуться со своей бесноватой дочкой со строгими высказываниями по типу: я вырастила тебя, я вообще мать мафии, я тут всех вырастила, а дочь не видела уже 100 лет, дай ей пожить, бедняжке, она как раз эспер. Эспер то она эспер, но какой мне прок от меча? Девчонка могла запросто вызвать так же, как её мать духовный объект, обладающий физическими способностями в области борьбы с представителями внешнего мира, вот только дух воина, закованный в катане, меня не впечатлил. " Непобедимый «: как с гордостью охарактеризовала свою силу мне при нашей первой встрече Эйви, и через пару минут валялась на земле, недавно поверженная одним из наших начинающих учеников, потрёпанная, и, на удивление, затихшая. Проку от Эйви не было, но вопреки всему, я привязался к ней, как к сестре. То ли сработал эффект идеала, ведь Эйви была маленького роста, милой, агрессивной и легко раздражающейся, то ли ещё что, но мне было по душе наблюдать за её извечными метаниями. Я оставил её в мафии. Эйви быстро нашла общий язык с Вайтом, тем самым начинающим амбициозным учеником, который победил девчонку с первого раза. Парень сказал, что встретил Мечницу глубокой ночью в тренировочном зале, со взятым без разрешения оружием. Как оказалось, Эйви решила втихую за одну ночь научиться махать кулаками. А Вайт застал её именно в тот момент, когда эта сумасшедшая девица решила вызвать своего духа, разгромившего половину тренировочной. Теперь я частенько вижу их вместе, будь то столовая, улица или библиотека. Не смотря на это, Эйви всё равно успевает и мне мозги до самых косточек промыть. Когда её друг занят работой, или другим важным делом девчонка идёт ко мне в кабинет, и порой засиживается допоздна. Третий год я привыкал к новому важному члену мафии, и это немного меня отвлекло, поскольку Эйви могла найти меня везде, и достать своими вопросами. Да только встретив меня эта фурия начала уговаривать меня взять её в основной состав исполнителей! Озаки действительно нашла верное решение. На пару дней с этими разгромами и вопросами я даже забыл про тебя. Всего на пару дней, пока Эйви не решила поднять эту тему. Мне вдруг резко захотелось сбежать от всего этого куда-нибудь далеко, за горизонт, вместе с тобой, зажить спокойной жизнью, может на далёкой ферме? Там бы нас никто не нашёл. Это была бы поистине тихая жизнь. С палящими лучами того солнца, широкого и настоящего, вдали городского плешивого яда, ты бы наверняка очнулся. Не сразу, конечно, но всё же. Я был бы рад наблюдать за тобой, за твоими изменениями в самочувствии. Мы бы завели живность, и ни в чём себе не отказывали. Я бы помогал тебе. Это было бы прекрасно. По вечерам вместо фортепиано, мы бы слушали пение птиц, мне бы больше никогда не приходилось по утрам менять эти треклятые бинты, а ты бы стал ближе к солнцу, стал бы с ним одним единым. Там не было бы глупых предрассудков, не было бы перестрелок, опасных заданий, бесконечного привкуса метала во рту, боязни выпустить пистолет из руки или выйти на улицу без оружия. Там не было бы ничего, что помешало бы нам быть вместе. Рядом было бы огромное поле цветов. Ты говорил, тебе нравятся нарциссы? Я выращу их у самого дома. На рассвете или закате, неважно, ты сможешь вечно ими любоваться, это точно должно сделать тебя счастливее. Именно с такими мыслями я подходил всё ближе и ближе к медицинскому отсеку, и чем дальше я шёл, тем больше нездоровая белизна здешних стен, мельтешащие туда сюда врачи в белых масках и халатах, чьи-то отчаянные крики из разных палат нагоняли на меня прежнее чувство незащищённости и апатии. Мысли о спокойной жизни, казалось, остались там, позади, в лифте, а здесь была только суровая реальность, огороженная от всего вымышленного белыми рамками больничного крыла. Тебя ведь здесь даже не лечат… Просто поддерживают баланс и позволяют дышать… Я должен увезти тебя отсюда. Нанять врача где-нибудь в загородном доме, перевезти туда все препараты. Хотя это наверняка будет чертовски далеко. Мне будет неспокойно, если ты будешь в другом конце города. Вдруг что-то случится? По крайне мере, там, кажется, будет безопасней, чем в здании криминальной группировки на которое в любую секунду может кто-то напасть. За большое время, количество конкурентов, недоброжелателей и завистников значительно увеличилось, и угрозы можно было ожидать из каждого угла. Пока я размышлял обо всём этом, я абсолютно не замечал суматохи вокруг, а когда заметил шквал торопящихся вперёд по коридору врачей сильно удивился. В спешке меня не узнавали или просто не замечали, грубо отпихивая. Впереди гудели тревожные крики, подгоняя мне крови в венах. Сотрудники столпились у входа в какую-то палату, а когда я понял в какую, то неоднозначно замер посреди уже пустующего коридора, и прислушался к крикам впереди. — Нужно сообщить ему! Нас всех прикончат, если мы не… — Я сразу говорил, надо было основать свою больницу! — Ему хуже! Где доктор Вест? Что-то внутри жалобно заскреблось, что-то рушилось так беспомощно, что казалось ничто уже не сможет это восстановить. Ноги медленно приросли к полу, а во рту во мгновение ока пересохло. Не в силах даже моргнуть, я глотал ртом воздух, в надежде, что ошибся палатой, в которую захожу, на минуточку, каждый день на протяжении года. — Что здесь происходит? — дрожащим голосом спросил я, найдя в себе остатки до сих пор не покинувших меня сил, подошёл к толпе затихших сотрудников медицинского пункта. Ответа не последовало, и тогда я твёрдой походкой целенаправленно направился прямо в палату, где, благодаря молчанию, были слышны шорохи чьих-то махинаций и пиликанье считывающих препаратов. Рядом с твоей койкой от одного аппарата к другому в спешке бегали три врача и одна медсестра, подающая каждому из них новые перчатки. На моё присутствие они совсем не обратили внимание, лишь мимолётно сверкнули сосредоточенным взглядом, и продолжили работу. Что-то странное было в их движениях. Они были нервные и неуверенные. Я подошёл ближе. Ты был даже бледнее, чем вчера. Краем глаза я заметил кристальные отблески солнца на твоём лице, разбросанные так, что они начинали напоминать скопление оксидов, и с непониманием уставился на врачей, требуя обьяснения. — Он плачет. Он, мать его, плачет. Что это значит? Я снова повернулся к тебе. В твоём поведении было что-то странное. Один из докторов зафиксировал ещё одну пластиковую синюю трубку к дыхательному аппарату. Ты нахмурился и продолжал плакать. Что творится у тебя в голове? — Ему хуже, — строго подала наконец голос та самая медсестра, помогающая врачам. — Гипотония. У него удушье это может… Что за бред? Я нахмурился. — Из-за чего? Он же… Три года находился в одном состоянии! Медсестра отвернулась к другим врачам и тихо произнесла: — Нам нужно время. Он задыхается… Врёт! Всё врёт! Я с последней надеждой взглянул тебе в лицо. Пара напряжённых складок пролегала у тебя прямо на лбу, чистые слёзы, в отблесках направленных ламп, блестели так, словно сотня разбросанных разноцветных стекляшек, закрытые до этого глаза беспокойно сновали туда сюда. Ты жмурился. От боли? Господи, я сейчас умру. Что-то мокрое скатилось у меня со щеки. Я рухнул на колени перед койкой и схватил тебя за руку, покрытую какими-то трубками и рубцами, полагая, что это может помочь. — Мистер Дазай… — Я остаюсь. — Я обернулся к стоящим позади врачам и зарычал, — у вас дел нет?! Сглатывая солёные слёзы, я придвинулся к тебе, и вложил твою ладонь в свою. В одну минуту. В одну чёртову минуту всё изменилось. — Он может умереть? Скажите, пожалуйста, что с ним? Никогда ещё я так жалобно не говорил с людьми. Мне казалось, от чужих слов, от объяснений я успокоюсь, но с каждой произнесённой фразой мне становилось только хуже. Я начинал только сильнее сжимать твою ладонь, жмуриться и утыкаться лбом об бортик койки. Я забыл обо всём. Я дал волю слезам, которым никогда бы не позволил показаться на своём лице. Мне было страшно. Я не мог тебя потерять. Не мог. Только не снова. Мне казалось ещё чуть-чуть и странный раздражающий аппарат перестанет пикать, оповещая всех о том, что твой пульс в норме, казалось, всё вокруг затихнет, и только та медсестра попытается оттащить меня от койки, и дрожащим голосом скажет:"простите, мы сделали всё возможное.» Я знаю, что нельзя думать о таком, но, чёрт возьми. Что значит ты задыхаешься? Я закрыл глаза, и, дрожа, попытался спокойно выдохнуть. Мои мечты, мои мысли. Почему ты всё время уходишь? Ты задыхался. Хватался руками за воздух, пытаясь выкарабкаться из этого дерьма, но ничего не выходило. Ты умирал, а я ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. *** Открыв глаза, я не сразу понял, где нахожусь. Палата. Твоя палата. Я мгновенно успокоился, подумав, что просто случайно заснул, навещая тебя, но событие вчерашнего дня полоснули по моему сонному сознанию острым мечом так неожиданно и неправдоподобно, отчего я решил, что всё это было лишь кошмарным сном. Но нет. Это был не сон. Я коснулся лица, чтобы протереть глаза и с удивлением обнаружил там засохшие слезы. Только сейчас я почувствовал резкую боль в глазах. — Хотите воды? — вчерашняя медсестра, вошедшая в палату, доброжелательно протянула мне стакан воды. — плохо выглядите. Глаза все красные. Я заторможено кивнул и взял стакан. — Вы ушли из палаты. Что-то случилось? Медсестра улыбнулась. — Вы заснули на середине операции. Целая ночь прошла. На самом деле всё прошло даже лучше, чем мы ожидали. Чуя очнулся. Я с непониманием уставился на медсестру. Что значит очнулся? Девушка по доброму ухмыльнулась и указала на тебя. — Да. Ему нужно набраться сил, он очень слаб. Я поздравляю вас. Его состояние сейчас очень хорошее. И, кстати, — девушка обернулась к выходу, — вас искала девушка. Маленького роста с розовыми волосами. Мне позвать её? Ты очнулся. Ты. Очнулся. Прослушав всё, что шло после «его состояние очень хорошее» я неоднозначно кивнул, и на ватных ногах подался к твоей койке. Мне было так больно. Так чертовски больно. Я взглянул тебе в лицо, и отшатнулся. Твое лицо приобрело розовый румянец, ты дышал уже самостоятельно, без кучи трубок и странного респиратора, отчего я наконец смог разглядеть тебя полностью. Меня переполняло невероятное чувство ликования. Я не мог поверить. Прикрыв свои глаза длинными русалочьими ресницами, ты свободно дышал, твоя болезненная бледнота полностью прошла, и даже разбросанные по всей подушке волосы, казалось, приобрели наиболее яркий огненный оттенок. У меня перехватило дыхание. Я широко улыбнулся. Твои чуть синие губы были слегка приоткрыты, и, не теряя ни секунды, преисполненный эйфорией, я наклонился к тебе ещё ближе, и исполнил своё самое сокровенное и тайное желание. Я осторожно коснулся твоих мягких губ. Меня всего покрыло нещадными мурашками, и я в восторге отпрянул, не переставая улыбаться, как идиот. Я никогда не думал, что целовать любимого человека будет так приятно и тепло, будто проваливаешься в огромное необъятное море. Это совсем не было похоже на специальный страстный поцелуй с Делайлой, в нём не было и толики той невинности, с которой я целовал тебя. Это было не похоже вообще ни на что. Это было не сравнимо. Мне хотелось целовать и целовать тебя всё время, всю вечность, пока не умру. Хотелось обнять и ни кому не отдавать. Я хотел сохранить этот момент, положить его в деревянную коробку и спрятать под кроватью, чтоб если у меня решили всё забрать, этот поцелуй остался со мной навсегда. Но даже после этого невероятного действия, некое инородное, тревожное и фантомное чувство в области сердца и не думало меня покидать. Что-то было не так. Я завис над тобой и начал наблюдать. Блики утреннего солнца плавно скользили по чертам твоего лица, и скользкими лучами перебиралась, расплываясь по рыжим кудрям, как неуловимые стрелы молний во время дождя. Внезапно ты с непониманием на половину открыл глаза, и с явным подозрением уставился на меня, а я замер. Прищурившись, ты какой-то время прожигал меня взглядом, а потом напряжённо выдохнул. Ты спал? А вдруг ты почувствовал, что я тебя поцеловал? Я так давно не видел твоих глаз. Так давно не слышал твоего голоса и не чувствовал дыхания. — Дазай, где ты был? — сзади взволнованно показалась голова Эйви. — Я тебя обыскалась… Я напрягся. Но Эйви было абсолютно плевать. Что-то было не так в тебе. В твоих глазах я видел что-то, что не видел никогда. Разве что на секунду при нашей первой встрече. Эта была отчуждённость и лёгкий страх. Непонимание и волнение. Всё ещё щурившись, ты открыл было рот, но молчал. Видно раздумывал, что сказать. А я ни о чём не думал. Просто ждал. Всё вокруг, казалось, замерло. Моё сердце, солнце, переставшее стремится к центру небосвода, Эйви, застрявшая с тем же выражением лица в дверях. Главным сейчас был ты. — Кто ты, чёрт возьми? — тихо прошептал ты, со взглядом, острым как кинжал, без единого намёка на узнавание или прежнюю влюблённость.