Динамика смерти

— Спасибо, Николай, — довольно промурчал брюнет, протягивая руку к только-что опустившемуся на стол винтажному чайному сервизу, — есть какие-нибудь новости из Порта? Фёдор грациозно взял расписанную чудными узорами чашку, следуя этикету, придерживая её одним пальцем слева и блаженно закрыв глаза, вдохнул очередной незабываемый запах любимого напитка, нотки аромата и скорби которого так любил улавливать Достоевский. Жидкость, оттенком своим напоминавшая рассвет, доверено проникла в организм брюнета — быстро и легко, оставляя после себя приятное ощущение жара и сладкой, сахарной эйфории. Смакуя оставшиеся следы приготовленной другом сладости на обгоревших, мертвенно синих губах, Фёдор улыбнулся чему-то своему, по детски утреннему и забытому. Видимо вкус чая напомнил ему о забытых временах, о воспоминаниях в которых брюнет безутешно искал самого себя. Либо в отзеркаливающей глади, либо в проблесках незаметной сладости. Помимо того, что чай имел довольно приятный эффект расслаблять, сглаживать мольбы, гудящие в ушах Фёдора с каждым днём всё громче и громче, убирали за занавес боль и скрашивали серое небо в броские краски заката одним лишь своим тягучим запахом или видом тонкой, поднимающейся вверх струйки сероватого пара, он нравился Достоевскому ещё и потому, что идеально срабатывал для, не трудно продуманной, ловушки. Подложив туда яд, жертва не сразу уловит даже малейший привкус отравы, отличающейся от привычного чая. Даже один его хорошо откорректированный в плане ингредиентов запах мог запросто убить, так легко, просто быстро и невинно, что разыскать настоящего убийцу оказалось бы огромной проблемой. Профессионально работающему Фёдору, державшему в узде сотни дрессированных людей такая забава всегда приходилась по вкусу — одним вечером, разбавляющим сотни других, скучных и муторных дней пригласить наивного гостя на чашечку чая, перед этим в одиночку заинтересованно выбирая причину смерти, болевой порог, длительность страданий и побочные эффекты. Это было целое искусство — выбрать между удушьем, инфарктом, пеной во рту, судорогах, лихорадочной тряской с закатывающимися к самому потолку глазами или повышенным давлением. Представать перед человек невольным судьёй — вот что действительно будоражило психоделику Фёдора. Это доставляло искреннее наслаждение. Фёдор купался в пролитых слезах, захлёбывался и пропускал сквозь пальцы литры холодящей, пролитой крови, нещадно тонул в чужих криках. Забавно было ещё добавлять простую, действенную кислоту — проверенный и интересный результат никогда не надоедал. Федору нравилось рисковать, выбирать малознакомые яды, или совсем до сих пор не тестирующиеся. Тогда из самых морозных недр его безумия и необъятного сумасшествия, заодно просыпался и щекочущий нервы азарт. Интерес к жизни, захватывающая реакция походила на представление, устроенное главарём. Не успел Николай ответить, как входная дверь неприятно скрипнула, оповещая всех в комнате о чужом прибытии. К открывшейся двери, словно охотничья стая волков из разных тёмных углов, приблизилось четверо мускулистых мужчин, явно не страдающих избытком татуировок и пулевых ранений по всему телу. Первый, тот что стоял справа, зло оскалился, обнажив гнилые зубы, и вытащил из-за пазухи огромный разделочный нож, громила рядом с ним угрожающие крутил битой в руках, а остальные два парня слаженно тянулись к зафиксированным на поясах пистолетам. В тёмном дверном проеме показалась лишь маленькая и до смерти напуганная фигурка незнакомого, по началу, паренька, на которую, не отнимая от губ горячего чая, с любопытством и потаённой хитростью лисьей улыбки взирал Фёдор из-под полуопущенных век. — Вайт Карано. Наш прекрасный доносчик, — Федор повернул голову ожидающим приказа охранникам и незаметно ухмыльнулся. Сторожевые собаки и цепные псы в чистом виде, ей Богу, подумал он, и, сделав большой глоток чая, обратился к охранникам, — Отойдите ребята. Не видите? Это наш верный слуга! Источник самой ценной информации! Вайт испуганно вжался в дверь, наблюдая за тем, как охранники, после слов босса, сразу потеряв к парню интерес, по очереди разошлись на свои привычные места, и только потом сделал неуверенный шаг вперёд, прижимая к груди толстый бланк бумаг. — Вот видишь, Коля, тебе и отвечать не придётся, — весело заметил Достоевский, кинув на друга насмешливый взгляд, — Как там дела в мафии? Никто ещё не догадался о твоём гадком предательстве? Немного успокоившийся, Вайт шагнул ещё ближе, и твёрдым, уверенным голосом заявил: — Ни в коме случае, сэр, я в этом деле очень внимателен, — Не выдержав пронизывающего взгляда своего босса, и лёгкой, почти неуловимой полуулыбки, которая словно в тихую высмеивала собеседника, Вайт перевёл взгляд на бумаги у себя в руках, и уже не так уверенно продолжил, — это… Это отчёты о которых вы просили. И… И у меня есть хорошие новости! На лице Фёдора заиграло наигранное удивление, и умело промелькнул оскал. Казалось на лице этого человека никогда нельзя было даже на секунду уловить что-то искреннее, и не являющееся плодом актёрского мастерства, будь-то по настоящему счастливая улыбка, или не напущенная усталость. И лишь в фиолетовых глазах жило вечное коварство, а в улыбке — открытая насмешка, отчего понять, что на самом деле творилось у Достоевского в голове никогда не представлялось возможным. — Я тебя слушаю — тихо, вкрадчивым и мурчащим голосом сказал Фёдор, и, не сводя глаз с Вайта, сложил руки у подбородка, показывая, что действительно готов слушать. Только вот это была демонстративная ловушка. Фёдор не слушал. Фёдор анализировал. Каждая мелочь, как например складки на одежде или дрожание голоса в определённых словах, раскрывали Достоевскому намного больше, чем ему собирались рассказать. — Тот парень! Чуя Накахара… Не дослушав до конца, Фёдор непредсказуемо хлопнул ладоши и встал. — Так и знал! Как Осаму отреагировал? Вайт нахмурился и понял, что совершил ошибку. — Я покинул Порт до того, как Дазай узнал об этом. Фёдор весело щёлкнул Вайта по носу, и засмеялся. Слишком уж кровожадный смех содержал в себе почти неразличимые нотки мстительного воя, отчего Вайт поёжился. — Ладно, это и так достаточно прекрасная новость. Расскажешь мне о состоянии Дазая в следующий раз. А ты… Добавил Накахаре то, что я тебе дал? Вайт неопределённо кивнул, явно плохо понимая о чём говорит ему босс. — То есть… — Фёдор хохотнул и обернулся к Николаю, — Чуя сейчас ни черта не помнит? Ты слышал это, Николай? Скоро, совсем скоро мы отомстим! Николай ободрительно улыбнулся Достоескому, и нервно поправил клетчатый галстук. Он действительно был счастлив за друга. За предоставленную возможность доказать и отстоять свои права. — А что там с маленькой Коё? Эйви, да? Вайт напрягся, и, на удивление, смело взглянул Фёдору в глаза. — Всё ещё бесполезная и бездарная. Глупа и болтлива. Не понимаю какую великую силу вы в ней разглядели. Федор задумчиво улыбнулся и обернулся к окну, грустно вглядываясь в пасмурный пейзаж. — Силу настолько необъятную, настолько прекрасную и могущественную, что нам даже не дано понять, — Достоевский обернулся к своему близкому другу, и как можно безразличней спросил, — Почему ты такой тихий в последнее время, Гоголь? Есть ли что-то такое, отчего мне нужно беспокоиться? — после того, как Николай отрицательно кивнул в сторону и вымученно улыбнулся, Достоевский взглядом вернулся к окну, — тебе лучше отдохнуть. Мы и так проделали большую работу. Можешь расслабиться. Николай удивлённо выдохнул и резко отвернулся. Первый перерыв за несколько десятков лет? Достоевский всегда держал Гоголя при себе, словно верную собаку и доверял ему самые сокровенные тайны мёртвого дома. Что-то изменилось? *** — Кто ты, чёрт возьми? Чуя отчуждённо и слегка напугано всматривался в лицо напротив. Не менее испуганное, и, видя по всему, пытающееся понять, что происходит. Шатен моргнул, и, мелко задрожав, обхватил с двух сторон ладонями лицо Накахары и тихонько прошептал: — Это я, Чуя. Всё хорошо, послушай… Всё позади… Я… Я буду рядом, вот увидишь, обещаю. Дазай сглотнул и часто моргая от подступавших слез всматривался в родные глаза перед собой. Прежнее тепло напрочь пропало, словно его и не было вовсе, оставив после себя лишь незнакомый и холодный лёд. — Я… Чуя резко замолчал и нахмурился. Сзади закопошились медсёстры, и внутрь палаты прошла оторопевшая Эйви. Одна из медсестёр аккуратно положила руку на плечо Дазая, и ласково прошептала: — Накахаре нужен покой. Не могли бы вы… — Нет! Уйдите все! — Осаму сорвался на крик, и, грубо сбросив с плеча чужую руку, вскочил, и, в приступе очередных слёз, закрыл лицо руками, — Чуя! Чуя ты помнишь меня?! Скажи мне, кто я? Пожалуйста! Прошу тебя! Дазай с последней надеждой взглянул на Чую, но кроме страха и неузнаваемости ничего в них не обнаружил. — Я… Я не знаю кто ты, — уверенным, но слегка дрожащим голосом прошептал Накахара. Медсестра быстро вышла в коридор, позвала других врачей, и вскоре Дазай пытался вырваться уже из нескольких пар рук сразу, которые настойчиво тянули его к выходу. — Чуя, пожалуйста! Послушай! С щёк Осаму скатывались всё новые и новые слёзы, от волнения сил в теле совсем не было, и врачи, не теряя ни минуты, воспользовавшись этим, дотащили Дазая до самого выхода. На всё медицинское отделение были слышны лишь несчастные крики, мольбы и дикий, неостонавливаемый плач. Каждый на 13 этаже в ужасе затих, то и дело оглядываясь в сторону источника шума. — Пожалуйста! Пустите меня к нему… Окончательно сорвав голос, Дазай затих, беспорядочно глотая слёзы, и перестал бороться с врачами, позволяя им делать с ним всё, что вздумается. Зажмурив глаза, Дазай тихо шептал мольбы о прощении, шептал о том, как сильно любит Чую Накахару. Шептал о том, что сходит с ума. Шептал о том, что спит и скоро проснётся. Шептал, убеждал себя во лжи, и всё бесконтрольно вспоминал непонимание и чистый страх в глазах возлюбленного. Вспоминал дрожащий голос. Свой и его. «Кто ты, чёрт возьми?» Кто ты? Кто же я для тебя? *** Пульс, если верить аппарату с кардиограммой заметно увеличился. Подскочил непозволительно высоко, казалось, ещё чуть-чуть и цифры вместе с извилистыми красными линиями выскочат за пределы синего экрана. Рикави — одна из медсестер, та самая которая проводила судьбоносную операцию в составе с другими врачами, взволнованно подлетела к пациенту. Тот в её глазах выглядел напугано, даже ошарашенно. В глазах то и дело мелькали яркие ленты ледяного пламени. Странное зарево неузнаваемой, но родной, накрепко пришитой алой ниткой к сердцу боли плескалось в ярко голубых широких глазах Чуи Накахары. Парень вспотел, и с нескрываемым, оголяющем самые потаённые, неизвестные страхи, ужасом глядел на свои трясущиеся, костлявые руки, исхудавшие и обтянутые серой кожей пальцы, и ярко синие выпирающие вены. Накахара не мог отвести ранимого взгляда от извилистых, тёмных линий на запястье, по которым, как должно было быть, текла алая кровь, не мог двинуться и вздохнуть без ноющего чувства в груди, которое как кинжал разрезало, рвало пополам, не замечая криков «остановись», глядя, как окровавленное сердце превращается в разорванную субстанцию, состоящую из утерянных воспоминаний. Сердце, хранящие в себе неизвестную боль, при взгляде в кофейные глаза незнакомца стучало и отбивало нечёткий, безутешный ритм, вопреки настойчивым мыслям и мольбам вслушаться в слова медсестры. Но они были как далёкий гул. Как шум телевизора. Как пение упорхнувших вдаль птиц — незаметные. Накахара в глазах медсестры выглядел всего лишь потеряно. Не так потеряно, как мужчина, недавно брошенный женой, и уволенный с работы, а как пятилетний ребёнок, заплутавший среди лампочек и несчитанных рядов с продуктами в супермаркете. Что-то отчаянно кричало внутри его грудной клетки. Было ли это недавно заработавшее с помощью многочисленной техники сердце, взволнованное пробуждением или что-то иное? Чуя не мог понять. Не мог понять он и влажность на глазах. Что-то мокрое и прозрачное скатывалось блестящим следом со щеки, и стремилось к белоснежному белью. Пустота. Пугающее ощущение ничтожности и белого шума в голове словно голой рукой дотрагивалось до незащищённой плоти, проникая сквозь бледную кожу, касалось органов внутри, проникало в кровяные сосуды, черпало остатки сигаретного дыма в лёгких, перемещалось по нервным клеткам, сжимало в железных тисках трясущиеся сердце, хватало в кулак связки, оставляя внутри горящие ожоги. Гнилые слёзы мокрой дорожкой скатывались с дрожащего подбородка. Рот отчаянно сдерживал беззвучный крик, хватая липкий воздух. Сердцебиение отбивало в грудной клетке грустный, тревожный ритм, стучащий где-то в тени, будто одиноко, прибитый гвоздями к стене заброшенной церкви. Рикави удавалось наблюдать подобные состояния у людей: отчаявшиеся или вышедшие из долгой комы пациенты. Три года жизни. Это чертовски много. Но что-то подсказывало медсестре, что в этом заключалось только полбеды. Чуя мучался не только от долгого выкинутого насмарку куска жизни. Это было видно по глазам. Они во что-то безутешно верили, а застывшая в пустом пространстве душа нет. Они всё видели, а запертый разум с воспоминаниями нет. Они любили, а сердце нет. — Эй… — Рикави не медля подошла к самой кушетке, и осторожно коснулась рукой до лихорадочно трясущегося бледное запястье — Всё хорошо… Чуя пугливо отдернул руку назад. К груди. Глаза с выливающимся за края проливным дождём вновь заблестели подступающими слезами. — Почему… Почему мне все это говорят? Растерянно улыбнувшись, Накахара спрятал лицо в сотрясающихся ладонях, как маленькое дитя, пытающееся спрятаться под одеялом от выдуманного страха. Плечи парня сотрясались, ресницы панически дрожали, дыхание прерывалось, менялось, и всё норовило исчезнуть, оставив своего хозяина чахнуть под дождём собственных слёз. Рикави тысячи раз бывала в таких ситуациях. Успокоить, вколоть успокоительного, если первое не сработает и уйти. Но сейчас девушке отчего-то казалось, что случай представший перед был ней несколько другой. Парню вредно было сейчас что-то колоть. — Выпей, — Рикави протянула Чуе стакан с водой, тот самый который недавно в руках держал Осаму. Чуя принял стакан, но пить не стал. Просто пустым, стеклянным взглядом прожигал воду, словно выискивая в неправильном искривленном отображении серебряной глади ответы на свои вопросы. Как давно он пил воду? Чуя попытался вспомнить. Тщетно. На ум приходили только отдалённые картинки из душевой, где вода красиво скатывалась с чужого торса и миллионом блестящих капель застывала в каштановых кудрях, как беспорядочно разбросанные по океану космоса звёзды. Сзади послышался шорох. Красная от волнения розововласая девчонка переминаясь с ноги на ногу, неуверенно подошла к медсестре, и слабо улыбнулась Чуе, отчего-то излишне резко отведя взгляд. — Я… — Потеряв от волнения мысль где-то в своих дебрях раздумий, Эйви нахмурилась, и сжала руки в кулак, — Можно я помогу? Кажется, я слышала что-то о… Двойном чёрном. Рикави вгляделась в уверенный и детский профиль девочки. Та была очень напряжена, и, кажется, правда хотела помочь. — Моя мать Озаки Коё учила меня кое-чему, — Эйви застенчиво улыбнулась, — Я могу быть для него сиделкой. Следить за ним и помогать. Накахара удивленно обвёл девушку нечитаемым взглядом. Сиделка? Зачем ему сиделка? Рикави задумчиво посмотрела на парня. Кадров в мед. пункте и впрямь не хватало, а палаты всё чаще и чаще заполнялись новыми ранеными. — Не думаю, что это сложно будет устроить. *** — Понимаешь, Чуя, твоя память это как зеркало, — Коё поправила одеяло и ласково улыбнулась Накахаре, еле сдерживая порыв слёз при виде неузнавающих её глаз, — В один момент его, так сказать, швырнули со всей силы об асфальт, и оно разбилось. А этот полудурок подбирает осколки и не замечает, насколько они острые и травмоопасные. Ему плевать. Ему больно, но сама мысль того, что ты рядом и он может помочь делает ему легче. Это главное для него. К нему всего-то надо привыкнуть. Дазай неплохой человек, и напугал тебя неосознанно. Он сам не меньше твоего перепугался, — Озаки поправила объёмную прическу, лишь чтобы успокоиться, и, счастливо взглянув на Эйви, всхлипнула, — Знаешь, мы ведь тебя все очень любим… Понимаешь? Ты мог погибнуть. А память можно и вернуть. Главное… Главное ты рядом, а пока моя дочь позаботится о тебе надлежащим образом. Отвернувшись, Озаки резко встала, и, вынув из складок своего цветастого кимоно белоснежный платок, высморкалась. Чуя Накахара. Дитя, выращенное ею с самого детства. С тех самых ранних деньков и невинных мгновений, когда Коё могла заботиться и обучать этого ребёнка. В те дни, когда Чуя ещё радостно и доверчиво улыбался Озаки, протягивая ей сорванный, нежный, как летний зной, цветок. Когда носился по огромному, деревянному домику — только их двоих. Когда весело болтая голыми ногами, и смешно высовывая язык, Чуя лежал на животе среди ярко-зелёной травы, и рисовал на белоснежном листе свою семью. Молодого дядю Огая и Озаки Коё. От воспоминаний на глазах Коё навернулись предательские слёзы. Она чуть с ума не сошла, когда увидела Накахару среди врачей — бездыханного, помятого, сломанного и, казалось, неживого. Все эти три года Озаки пыталась взять себя в руки, и перейти на заботу о Мафии и Эйви, но по ночам, перед сном, когда дела не могли отнять времени, а сознание тихонько покидало бодрствующее пространство, отправляясь в сон, мысли о рыжеволосом сыне возникали в глазах детскими образами. Вот он — неумело обнимает шёлковое кимоно Озаки, и клянётся ей в вечной любви, а на другой стороне он уже еле дышит, прикрыв окровавленные веки в бесконечном сне — прикованный к больничной койке, в окружении бессмысленной суматохи, где врачи переговариваются между собой, где почти нет надежды, где вера — ничто. Эйви осторожно коснулась плеча застывшей матери, и ободряюще ей улыбнулась. — Я позабочусь о нём. После этих слов Коё часто моргает и кивает, криво улыбаясь сквозь слёзы. Схватив широкие рукава мягкого кимоно, как спасательный талисман, Озаки, не оглядываясь назад, вылетает из палаты, и в помещении вновь повисает тишина. — Она похожа на бабочку, — задумчиво изрёк мысль Чуя, прокручивая в голове образ грустной женщины, — жаль, я её почти не помню. Эйви заметно встрепенулась, услышав спокойный голос нового знакомого. Девушка подошла к койке и, сев на железный стул рядом, внимательно вгляделась в лицо напротив. — Я вижу тебе лучше. Рикави велела колоть тебе это каждые три часа, — Эйви вынула из тумбочки тонкий, полупрозрачный шприц и маленькую капсулу с жёлтой жидкостью. — Наверное. Я просто… — Накахара горько усмехнулся и наблюдая за тем как напряженно Эйви высчитывает дозу лекарства продолжил, — Не знаю, как мне реагировать на всех этих людей. Их лица кажутся мне знакомыми, но вспомнить кто они я не могу. Словно они мне всего лишь приснились. Каждый из них так расстроен. Я наверное… Был близок с каждым из них? — Чуя сосредоточенно взглянул Эйви прямо в глаза, — Ты должна знать. Расскажи мне про мою жизнь. Я… Я всегда ненавидел больницы или нет? — Чуя откинулся на подушку и тяжело выдохнул. Прошло всего пару часов с его пробуждения, и ему, вроде, стало спокойней, но факт того, что каждое воспоминание в его сознании теперь всего лишь не дополненная часть неясных образов убивал его. Чуя ведь даже не знает, кто он на самом деле. Плохой ли он? Что сделал? Люди вокруг кажутся добрыми и понимающими. А тот парень с тёмной шевелюрой… Чуя точно его знал. Внутри было определённое чувство того, что воспоминаний о шатене он хранил больше всего. Изгиб его лица, запах, глаза и голос — все это крутилось вокруг Накахары странной ностальгией. Незапущенным триггером, как будто эти вещи он, как таблицу умножения, наизусть учил в школе. — Я тут не так уж и давно. Мы не были знакомы раньше, — замялась девушка, нервно крутя в руках переполненный шприц, — но я очень много о тебе слышала. Знаешь, ты ведь тут что-то вроде знаменитости, о которой специально молчат из-за… Ерунды. Я могу рассказать всё, что знаю, а потом ещё поискать чего-нибудь в справочниках и спросить у мамы. Ты просто не волнуйся, ладно? Чуя медленно кивнул, и разочарованно опустил глаза вниз, на тонкое одеяло, где красиво светили лучи позднего зарева. — Я ещё долго пробуду здесь? — спросил Чуя, не отрывая глаз от теней и мягкого света, падающего на изгибы ладони, — И смогу ли я что-нибудь вспомнить? — Рикави сказала, что со временем, если показывать например… — Эйви нахмурилась, пытаясь вспомнить слова медсестры, — Ну, например, места с которыми у тебя связаны какие-то очень сильные эмоции или вещи. Или люди, — Девушка привычно тряхнула своими пучками от нахлынувших эмоций и уверенно взглянула на Чую, — тебе не стоит волноваться, я помогу тебе. Мне кажется, ещё неделя, и ты преспокойно выйдешь отсюда. Чуя приободрился. Значит шанс был. А неделя это не так уж и много. — Но что будет дальше? Что я делал раньше? Я работаю тут? Почему-то у меня такое чувство, будто в больницах я бывал часто. Я какой-то врач? Он действительно был тут часто. Как пациент. Накахара не помнил, но почти после каждого задания он оказывался тут либо с пулевым ранением, переломом или сотрясением. Эйви слегка напугано посмотрела на Накахару. Говорить ему, что он жестокий убийца? Что всю жизнь он забирал жизни? — Знаешь, Эйви, — Чуя подтянулся к стенке и присел, — Я вот думаю. Вдруг моя жизнь была полным дерьмом? Может потеря памяти это знак? Я мог бы начать новую жизнь. Видишь где я? Это даже не больница. Медицинский пункт какой-то конторы. И где мои родные? — Чуя замолк, на минуту засомневавшись в собственных утверждениях, — Я просто… Отчего-то я чувствую, что воспоминания причинят мне больше боли, чем пользы. Мне страшно. Я как будто… Я не знаю кто я. Кем я стал. Но образы, которые я иногда вижу перед глазами… В них больше крови чем в грёбаном боевике! Мелко задрожав, Накахара резко затих и отвернулся к окну. — Стоит ли мне вспоминать это? Чуя снова почувствовал предательскую слабость. Что произошло тогда? 3 года назад… Застыв и широко распахнув глаза, Эйви смотрела на блеклое отражения парня в окне. Она не могла поверить, что кто-то может отказаться от собственных воспоминаний. Вся жизнь, вся личность человека состоит из маленьких деталей огромного пазла. Воспоминаний. Входная дверь, открывшись, тихонько скрипнула, позволив девушке не отвечать на столь сложный вопрос. — Эй, — В палату просунулся веселый молодой парень, — Не помешал? Чуя даже не обернулся, а Эйви напротив подскочила к парню совсем вплотную, не переставая весело хлопать в ладоши. — Вайт! Ну, сегодня-то я точно у тебя выиграю! Парень весело рассмеялся, и увернувшись от опасных обьятий девушки, вскинул руки вверх, сдаваясь Эйви. — Попробуй, дорогуша, я прокачал свой скилл до 17 уровня. Чуя оглянулся, и с интересом взглянул на странную парочку. Эйви внушала образ необычной девчонки, и Чуе стало любопытно — с кем может дружить такая яркая личность? — Ты только вчера был на 14! Да ты на читах! Я не верю тебе! — смеясь, девчонка толкнула парня в грудь, и, покраснев, отвернулась. Заметив пристальный взгляд Накахары, Эйви весело подскочила и пнула Вайта локтем в живот, — Не ври мне, лучше познакомься с Чуей. Эйви схватила Вайта за рукав серой ветровки, и притянула к Чуе. — Это Вайт. Знакомься Чуя. Полный придурок, который победил меня, как только я тут оказалась, вот козёл, да? Хитро прищурившись, Вайт дружелюбно улыбнулся рыжему парню, и протянул руку в знак знакомства. Накахара руку не подал, лишь немного напугано взглянул на нового знакомого. Знал ли он его когда-то? Отчего-то лишь взглянув в серые, пепельные глаза парня напротив, Чуе показалось, что человек перед ним знает о Накахаре даже больше, чем он сам. Даже не смотря на то, что они наверняка не были знакомы. — Эй? Ну и ладно, — Вайт опустил руку и выпрямился, — А ты правда ничего не помнишь? Совсем? Чуя хмыкнул, и, на половину прикрыв уставшие от больничного света глаза, отвёл взгляд в сторону. Если-б он знал. — Я не обязан отвечать. Заторможено улыбнувшись, Карано нахмурился, и, с непониманием в глазах, уставился на Эйви. Та лишь пожала плечами и скорчила веселую рожицу. — Да-а… Конечно. Вайт потупил взгляд, и растеряно положил ладонь на пятерню выгоревших волос. Это было как-то грубо. — Что это у тебя в руках? — Вайт заносчиво взглянув на шприц, который все еще держала Эйви. Ахнув, девушка спохватилась, и взглянула на круглый циферблат часов, висящих над дверью. — Надо срочно вколоть! Уже 10 минут прошло! Заторопившись, Эйви подсела к Чуе на кровать, и торопливо взяла того за запястье. Вайт молчаливо наблюдал за процессом лечения, странно косясь на шприц в руках Эйви. Интересные мысли одна за другой рождались в его голове. Сморщившись от боли, Чуя отвернулся к окну, где неторопливо, вместе с облаками, плыл серый пейзаж, похожий на тёмные краски, смешанные в асфальте. Сейчас он один, брошенный судьбой в бездну забвения. Накахару не сильно интересовало, что будет дальше. Хотелось узнать, что уже было в прошлом. Ведь ему так никто и не сказал, как именно и из-за чего он потерял память. Это злило Чую. Он вправе знать правду о себе. А врачи только и могут говорить, что у него слабость и эмоциональное потрясение, что, собственно, и препятствует правде. Выбраться бы отсюда. Местечко не из лучших. Чуя всё ещё чувствует слабость, но он уверен — через пару дней отсюда можно смотать. Даже против воли всех этих странных людей. А про того странного парня толком ничего не объяснили. Коё сказала, что они работали вместе и больше ничего. Была ли это правда? Почему тогда он плакал, а на душе у Чуи шторм из мыслей о том человеке? Может ему все лгут? Самым искренним, что Чуя видел после пробуждения, были только те слезы, стоящие в тёмных, потухших глазах. *** Страх здесь тихо меркнет, да и боли Чуя совсем не чувствует. Лишь что-то похожее на свет приятно льётся ручьём сквозь сердце от чужих прикосновений. Чуя чувствует — кто-то рядом. Кто-то очень близко, так близко, что Чуя, не задумываясь, зарывается носом в бархат каштановых волос. Вокруг — тишина. Не напрягающая и не давящая. Скорее… Долгожданная. Слышно только своё дыхание и чужое. Или нет… Спустя пару секунд Чуя понимает — дыхание есть, но не его. Чуя не издает ни вдохов, ни выдохов, даже не моргает. Человек впереди что-то успокаивающе шепчет, завидев панику в глазах рыжего парня, но Чуя не может разобрать голоса — тот слишком далёк. Тогда шатен ласково берёт Накахару за руки, и Чуя может свободно взглянуть в глаза напротив. Они зеркальные — в них он видит только себя. Руки чужака крепко держат ладони Чуи. Парень продолжает что-то шептать. Накахара различает только последние слова:«Не забывай. Никогда.» Шатен исчезает. Исчезает и пространство вокруг. Во рту жжёный привкус соли и железа. Чуя открывает глаза, и, не отводя взгляда, смотрит в бетонную стену, стоящую перед кроватью. Во сне он искусал себе все губы, и, кажется, плакал. Перейдя в сидячее положение, Чуя оглянулся. За окном была ночь. Эйви и кого-нибудь из персонала нигде не было видно. Накахаре приснился кошмар? Как глупо. Чуя свесил ноги на холодный кафель и посмотрел вниз. Голова раскалывалась от боли. Казалось, новые воспоминания вытеснят все те, что ещё прячутся на задворках сознания. И тогда Чуя останется ни с чем. Сон рукой сняло, и Накахара несмело встал, хватаясь рукой за тумбочку. Флаконы и капсулы с лекарствами под его напором затряслись вместе с поверхностью тумбочки, а одна пластиковая банка и вовсе полетела вниз. Испугавшись, что кто-то мог это услышать, Чуя быстро нагнулся вниз, схватил банку, а, поднявшись, застыл, прожигая взглядом смутно знакомого парня в зеркале, висящем напротив. Подойдя поближе, Чуя легонько дотронулся пальцем до поверхности зеркала и слабо улыбнулся. Это он? Там, в зеркале? Ходячий труп, оболочка натянутая на скелет. От взгляда на выпирающие кости Чуя содрогнулся, и, не желая больше глядеть на себя, посмотрел вниз. На стуле перед зеркалом лежали какие-то склянки и больничные маски, но больше всего внимание Накахары привлекли две странные вещи, кажущиеся отчего-то интересными и не вписывающимися в интерьер больницы. Тёмная шляпа, с, видно давно запекшейся кровью, на краях, и чёрная лента одиноко и непривязно лежали среди медицинского оборудования. Они отличались от вещей вокруг, словно были даже не из этого мира. Кому они принадлежат? Чуя автоматически потянулся к шляпе и заглянул под края бирка с чьим-то почерком. — С любовью, папа, — сорвалась с синих губ одинокая фраза, как на автомате. Механически, не успел даже Накахара прочесть содержимое, будто изначально знал, что его там ждёт. Соль на незаживших, но давно позабытых ранах неприятно защипала, и Чуя от неожиданности раскрыл рот. От волнения у него пересохли губы и он ещё раз вчитался в строки текста на бирке. Откуда он знал? Откуда он это знал? Шляпа принадлежит ему? Накахара притянул шляпу к груди и счастливо улыбнулся. Он был любим. Любим своим отцом. Приободрившись, Накахара дрожащими руками одел шляпу на копну рыжих волос и снова взглянул в зеркало. Он уже видел это. Этого человека впереди. В зеркале. В глазах возник родной облик — вот он, немного раздражённый смотрит в зеркало, в той же шляпе, и о чём-то напряжённо раздумывает, только в комнате на фоне светло и солнечно, а сзади стоит диван, старый и затасканный. А здесь ночь. Тихая и безмолвная, она лунным светом проливала дорожку лучей в палату Накахары, и освещала его одинокий силуэт. Помогала вспомнить позабытое. Не снимая шляпу, Чуя потянулся к ленте. Холодная ткань вонзилась в кожу на шее миллиардом приятным мурашек. Лента дарила незаменимое ощущение безопасности, и, как нельзя лучше, подходила Накахаре. Он носил её? Откуда она взялась? Чуя тепло улыбнулся и прикрыл веки. Волнующее чувство разлилось по всему телу. Он вспомнит. Ему хотелось это вспомнить. Что-то подсказывало Чуе, что с этими вещами связано что-то хорошее, мягкое как бархат, тёплое, как лето, и важное как кислород. Чуя лёг на кровать прямо в чокере, положив шляпу на грудь. А засыпая, он пытался вспомнить. Но всё, что ему открылось — чей-то отдалённый, неразборчивый голос и плавный свет луны. *** — И что-же? Как повёл себя Осаму? Расскажи скорее, я, чёрт возьми, так жалею, что сам не увидел выражение его лица, когда Дазай всё осознал! — Фёдор расплылся в широкой улыбке чеширского кота, и величественно встал со стула, — Боюсь, тогда он убил бы меня на месте, прямо там. И даже моя живучесть меня бы не спасла. Вайт испуганно отскочил от главаря преступной группировки, и чуть было не споткнулся об край огромного ковра, пока Федор не сводил с него сосредоточенного и по истине безумного взгляда. Яркие глаза, казалось, потемнели ещё больше, и покрылись плёнкой слепоты, а его интонация начала чаще меняться с напускной грустной на восторженную и весёлую. — Дазай устроил настоящую истерику. Целая свора врачей тащила его к выходу! — Вайт вдруг резко замолчал и отвернулся, — Правда потом он успокоился. Вроде как. Фёдор напряжённо потёр подбородок, выдавая с потрохами свою напряжённость, спрятанную за безразличием. В помещении повисла тишина. — А сам Чуя? Ты говорил с ним? Фёдор грациозно перехватил чайный сервиз из рук Ивана, и снова занял своё место на огромном кресле. — Я пробовал наладить диалоговый контакт, но он отнёсся к этому с ненавистью. Причина мне неизвестна. Достоевский довольно улыбнулся и потянулся к чашке с чаем. Казалось, этот человек улыбался всегда, а слёзы его организм просто не вырабатывал. Улыбка — главная черта его повседневной маски. Обескураживающий и лисичий оскал всегда сбивал с толку собеседника, вызывал дискомфорт и помогал блефу. — Если поступит информация о том, что Накахара начинает что-то вспоминать — сразу возвращайся сюда. Доложить в ту же секунду, слышишь? — Вас понял. Достоевский лениво наклонил голову вбок и грациозно расположил левую ногу на колене. — Свободен. — Холодно промурчал брюнет из полуоткрытых в расслабленной улыбке уст. Откинув голову на спинку кресла, Фёдор закрыл глаза в ожидании, пока прозвучит хлопок закрывшийся двери. Когда Вайт всё-таки скрылся за дверью, а его шаги всё дальше отдавались по полу неразборчивым гулом, Фёдор повернулся к Николаю, и, глядя на друга, расцвёл нежной, глумливой ухмылкой, подозрительно прищурив глаза. — Всем выйти. Десятки пар ног торопливо и почти бесшумно засеменили к выходу, и вот уже спустя пару секунд в бетонном помещение остались только двое — безумный психопат и его верный, жестокий друг, доверие к которому, казалось, было неиссякаемо. — Этот парень не надёжен, — Фёдор отвернулся, и задумчиво перевёл взгляд на потолок. Интонация его мгновенно изменилась на серьёзную и слегка нервную, — Скоро его рассекретят. Надо воспользоваться им в последний раз и избавиться от щенка. Для Эйви лучше приставить кого-нибудь другого. Что насчёт тебя? Блондин неуверенно взглянул в серьезные глаза Достоевского. Он знал, Фёдор без сомнений обладал острым интеллектом. Многоходовые планы, которые гениальным образом рождались в его голове за считанные секунды, всегда работали идеально, он был всегда на несколько шагов впереди. Достоевский не знал неудач и его никогда не брали эмоции — только трезвый ум, хладнокровность, безумный риск, с помощью которого Фёдор всего магическим способом и добивался. Он точно знал чего хотел. Цель Фёдора, можно сказать, уже была в его руках. Но его решение привело Николая в небольшой ступор. Впрочем, чего таить. Гоголь доверял Достоевскому больше чем себе. Раз уж он так говорит, значит надо. Значит действительно надо. Но что-то всё же смущало Гоголя в словах Фёдора. Перечить ему было в новинку, но что-ж — всё бывает впервые. — Не думаю, что это хорошая идея. — Ровным голосом сказал Гоголь, — Без сомнений, я буду больше полезен тебе здесь. Кто будет делать чай? Кто будет помогать с выбором очередных пыток? Кто будет проводить обходы? Знаешь, Фёдор, я вообще в последнее время много в чём сомневаюсь. — Я заметил. Ты больше не искришь своими шутками и нелепыми стихотворениями направо и налево, — Бесцветным голосом произнес Фёдор, не отводя глаз от потолка, — Сомневаешься во мне? Ты действительно так думаешь? Прежде чем Николай смог что-то вставить, Достоевский недовольно отрезал: — Пусть будет по твоему. Я же обещал, что буду прислушиваться к тебе. Помнишь, тогда ещё? Когда нам было по тринадцать. Глупые времена, отчего-то с улыбкой подумал Фёдор. ***