Динамика смерти

С самого грёбаного детства, сколько я тебя помнил, ты зачитывался массой научной литературы, что-то напряжённо высчитывал в толстых тетрадях до самой глубокой ночи, изливая аналитику своего невероятного мозга на несчастные листы, и часами задумчиво глядел на звёзды, порой выдавая какие-то умные фразы, легко нарушавшие тишину. Уже тогда ты был вундеркиндом, с самых грёбаных пеленок. И я нисколько не преувеличиваю в этих убеждениях. Довольно глупо было утверждать, что в будущем из тебя ничего путного не выйдет. Кто знал, что дарованный Господом интеллект приведёт тебя на путь, заброшенный Богом, путь преследующий принципы дьявола и идущий под флагом смерти? Ты многое пережил. Тебе всегда удавалось выжить. Не потерять собственный рассудок среди заблудших душ своих же жертв, мучающих тебя беззвучными мольбами и по сей день. Ты был самым сильным и жестоким человек, которого я повидал на своём жизненном пути. Пройдя через ад ты всё упрямо держался на ногах, ведя свою огромную организацию дальше, вперёд. Её не брал ни огонь, ни война, ни болезни, ни жизнь, ни смерть. Она всегда держалась на плаву. Такие люди, как ты — уникальность. Одна на миллион. Однажды ты не спал три дня. Я встретил тебя болезненно бледным, с тусклыми глазами, все ещё сохранившими в себе ту искру, которая зачастую появлялась, когда после трудной работы ты достигал долгожданного результата. Тебе ведь тогда было всего 13. Ты не щадя сил отдавал всего себя изучению чего-то нового. И ради чего? Аккуратно обойдя все помятые обёртки от еды быстрого приготовления, банки из-под энергетиков, и чуть не поскользнувшись на пролитом чае, я всё-таки дошёл до тебя целым и невредимым. Ты сидел на стуле, устроив копну тёмных, непривычно взлохмаченных волос на поверхности тетрадей. Уложив саму голову на бок, и подложив под неё согнутую в локте руку, ты вымученно и неуверенно, трясущимися руками, держал сломанный карандаш в воздухе, и что-то неразборчиво шептал себе под нос. Нахмурившись, я наклонился к твоему нереалистично посеревшему лицу. Впалые глаза смотрели в никуда, сквозь карандаш, самим взглядом разрезая хрупкую оболочку мира, разнося границы дозволенного человеческому сознанию в разные стороны и ломая рамки привычного. По крайне мере, так мне казалось, глядя на пустоту и невыносимую усталость в глубоких, тёмных глазах, которые раз за разом лишь своим взором пробивали океанское дно. Ты шептал хриплым голосом: — Почему… Почему не пишет… Глаза твои потихоньку закрывались. Я аккуратно выхватил тетрадь из-под твоей сонной головы, и с непониманием всмотрелся в нескончаемые ряды цифр и записей. Видимо, эта работа отняла у тебя кучу сил. На первой записи, пролистав тетрадь на самое начало, я заметил трёхдневного срока дату, и с сожалением посмотрел на твой вымученный силуэт. Зачем ты так трудишься ради ничего не значащих цифр? Этого я не мог взять в толк, и всегда поражался твоей упорности. Тогда я сделал ужасную вещь. Я до сих пор размышляю, было ли это ошибкой. Не долго думая, я выбросил твою тетрадь в окно, в водосточную канаву, а самого тебя уложил в кровать. Как тогда помню — твоё костлявое тело ни черта не весило. Ты был необычайно лёгкий и почти засыпал, абсолютно не осознавая реальности. Я подмёл с пола весь мусор, и чуть было не опрокинул очередную твою башню из книг, коих тут было на каждом шагу. В итоге всё обошлось хорошо. Спустя часов так 12 ты резко поднялся с кровати, с горящими от мыслей глазами. — Мне такое приснилось! Я во сне решил ту задачу из факультета! Главное успеть записать. Абсолютно резвый и бодрый ты вскочил с кровати, и в мгновение ока уже сосредоточенно восседал за столом, держа в руках тот самый сломанный карандаш. — А? Сломан. С необычайным рвением ты начал лихорадочно вытаскивать одну шуфлятку за другой, в поисках нужного тебе предмета. Полки с грохотом падали вниз, книги, днями стоявшие в правильной пирамиде, теряли равновесие. Но тебе было плевать. Главным была задачка. Наконец найдя необходимое, ты схватил первый попавшийся под руку лист и взволнованно начал на нём что-то чёркать. Я не трогал тебя. Только втихую поражался тому, какая же ты на самом деле невероятная машина. Даже калькулятор, наверное, считает и то медленнее. Всё для меня в тебе было загадкой. А самой большой — на кой тебе сдался я. Простой неудачник, даже вполовину не такой одарённый, как ты. Я всё думал, что я тебе для какого-то эксперимента. Думал, пока не понял, что моё нахождение действительно ценно для тебя. Ты любил поговорить, я любил тебя послушать, хотя ни черта и не понимал. Особенно тебя занимала наша галактика и звёзды. Частенько ты мечтательно шептал, глядя на небо сквозь линзы телескопа, что человечество даже не представляет насколько оно ничтожно перед звёздами, словно сам ты был такой же яркой звездой, на время пришедшей с небес, чтобы донести до меня великую истину этого мира. У тебя даже любимая книга про звёзды была. Расположение, карта и состав чего-то там в чистеньком, чёрном переплёте. Удивительно, но даже не смотря на то, что книг у тебя было даже больше, чем в центральной библиотеке, ты знал круглосуточное нахождение каждой из них. И порой я невольно находил их в самых неожиданных местах. Книга по изучению человеческой патологии на немецком была затронута моим взглядом в щели между кафельной плиткой у стены, научный журнал с иностранными статьями валялся на дне холодильника между давно засохшим хлебом и одинокой, прошлогодей пачкой риса. Энциклопедия валялось в грязном белье, атлас я вытащил из-за стиральной машинки, на что ты, замахав руками, закричал положить его на место. Словари вообще, как по мне, страдали больше всех, подпирая то окна, то двери и сломанные столы. Ты на это отмахивался, говоря, что давно уже зафиксировал каждый из них у себя в мозгах. Я таблицу умножения запомнить не мог, а ты запихивал в голову тонны словарей. Так вот, ту самую любимую книгу про звёзды ты однажды потерял. Таким растерянным я не видел тебя никогда. Наверное, впервые за всю свою жизнь ты впал в ступор. Я тогда ещё уезжал не надолго, а приехав первым делом заглянул к тебе. Полностью опустошённый ты сидел на полу, в грудах разбросанных книг, обняв колени руками, и качаясь из стороны в сторону. В волосах у тебя торчали куски порванных страниц. — Что произошло? — Взволнованно спросил тогда я, не на шутку испугавшись, поскольку прекрасно знал, как трепетно ты относишься к источникам знаний в твёрдых переплётах. Ты сложил пальцы у рта и зажмурился. Потом обхватил голову руками и уткнулся лбом в колени, словно ища оправдание своей глупости в безмятежности тишины, и в, разбросанных по всему периметру комнаты, книгах. — Её нет. Она потерялась. Я. Я потерял. Я сразу понял о чём речь. Я часто понимал тебя с полуслова. Особенно, когда тобой овладевали эмоции. Когда ты был ребенком, я ещё мог считать их по твоему лицу. Но вот спустя пару лет мне пришлось выискивать подсказки в интонации твоего голоса, в мимике, в наигранных движениях, и с каждым годом это становится всё труднее и труднее. Я уверенно протянул тебе руку, но после полного игнорирования, перенёс всю инициативу на себя, насильно поставив тебя на ноги. Ты был весьма капризным и избалованным ребёнком. Отбивался, колотил меня и кричал. Извивался, как змея в банке. Ты давал мне горсть своих знаний, но ведь и я мог дать тебе кое что. — Соберись! Если собираешься ныть тут остаток своей жизни и навсегда забыть о звёздах, знания о которых ты черпал исключительно только из той книжки — валяй! Вот только я советую тебе хорошенько оглянуться! Тут же полный хаос! Наведи в конце концов порядок, и найдешь свою дрянную книжку! Ты с чистым недоверием взглянул на меня, будто я только-что произнёс самую глупую вещь, которую ты когда-либо слышал. Но я, переняв от тебя немного твоей упрямости, стойко стоял на своём, крепко держа тебя в тисках, пока ты вымученно не выдохнул, и не согласился со мной. Часа 2 мы разбирали твою комнату по каждой клеточке, как огромный пазл, расставляя все книги по новой. — Ах, вот она! Я с интересом взглянул в твою сторону. — Нашёл книгу? Ты разочарованно покачал головой, и указал на, брыкающуюся в руках, волосатую крысу. Я мгновенно потерял дал речи, глядя с каким спокойствием ты держишь в руках этого грязного зверька, и счастливо улыбаешься. — Это Крыса. Я её потерял. Наверное, недели две назад. — Сказал ты смягчив голос, и опустив ладонь на короткую шерстку зверька. Боже. Я резко отвернулся к книгам. Что только тебе не взбредёт в голову. Под конец уборки ты нашёл свою любимицу в коробке от телескопа. Ты так обрадовался, что схватил меня за руку и обнял, шепча о том, что уже распрощался с ней. Я неловко застыл, боясь двинуться и нарушить гармонию, вдруг укрепившую нашу дружбу. Отчего-то особенно тепло накрыла эйфория. Было действительно приятно чувствовать чей-то подобный жест. Силуэт так жалобно уткнувшийся в шею. *** День за днём, минута за минутой утекали от нас, как тени, оставляющие после себя только лёгкие воспоминания. Тебе вот только-только минуло 14. Это была не просто цифра. Это был возраст, в котором научный совет созывался специально для тебя. Ты сделал открытие. Открытие, которое шло на рассмотрение к главным умам нашей страны. Это должен был быть счастливый, запоминающийся для тебя день, и мы делали всё, чтобы так оно и было. Я ехал с тобой. Твои родители, не ступавшие и за порог квартиры, но отсылающие немного денег каждый месяц, решили так и не появляться, как и по канонам всем известного жанра. Но тебя это вовсе не беспокоило. Ты был рад, что иду я. Вместе с нами ещё был какой-то доктор серьёзных наук. Вроде Мидлтон. Я не особо вливался. Он всё тебе разъяснял и подвозил нас. А я просто был чем-то вроде поддержки. Даже при том, что никакая поддержка, по твоим словам, тебе и не нужна была. Ты говорил, что совсем не волнуешься, но выйдя из комнаты при полном параде — в чёрном, стильном костюме и с деловым чемоданом в руках, я чётко разглядел в твоих глазах бушующее, штормовое волнение, стоявшее в твоих глазах непроглядным дождём, который так и норовил вылиться за пределы век. С удивлением, впервые видя тебя в строгом стиле одежды, я довольно отметил, что ты невероятно красив. Как я раньше не замечал? Аристократические черты бледного лица, холодные, умные глаза, курносый нос и тонкие губы — всё это очень подходило тебе. А небрежные фиолетовые пряди, капризно выбивающиеся из, специально сделанного для такого мероприятия, хвостика, добавляли тебе больше невинности и серьёзности одновременно. Ты выглядел взрослым, готовым ко всему, действительно владельцем отдельного открытия, заслуживающего места в истории науки. Я ободряющее улыбнулся тебе, но вышло, наверное, не очень, потому что в эту минуту я с тоской вспоминал собственное отражение в зеркале. Помятый, неухоженный парень с грубыми чертами лица и белыми, неподвластными расчёске волосами, непривычно сливающимися с цветом кожи. Я помню, как тогда ещё жутко боялся, что ты так углубишься во всё это, и станешь совсем важной шишкой, что совсем забудешь меня. Даже перед этим событием ты неделями игнорировал меня, всё время уделяя той самой работе, а я, аак хороший, понимающий друг, тебе не мешал. Я боялся стать для тебя размытым воспоминанием из детства, от которого ты будешь отмахиваться, как от назойливой мухи. Незаконченный образ парня, так быстро выскочившего из твоей жизни. Ты то наверняка будешь теперь общаться только с умными гениями. А я кто? Но в те самые минуты, когда мы уселись машину, я отбросил все эти сомнения и взглянул на тебя, уверив себя в том, что сейчас тебе нужна поддержка, а не моё нытье. — Они все офигеют от того, какой ты умный. Нервно схватившись за подол пиджака, и подняв брови вверх с лёгкой, едва уловимой улыбкой ты взглянул на меня. — Не волнуйся ты так, ты же всё просчитал. Ты вообще ошибался когда-нибудь? Вот уж сомневаюсь. — сказал я твёрдо, будто говорил чистой воды факты. Я всегда считал тебя умным, но в плане наук. О жизни ты не так уж много и знал, зачастую обижаясь на пустяки, и разводя истерики и бессмысленные конфликты. Тут уже именно я давал тебе поводы для отдельных мыслей о науке, которая была в разы сложней, чем квантовая физика. Жизнь, принципы и мораль всегда тебя забавляли. Ты часто насмехался над религиями, над богом, уповая на его безмерную глупость, но в трудных случаях всё же умел меня выслушать и принять правильное решение. После моих слов ты слабо улыбнулся, и, как мне показалось, чуть-чуть успокоился. Мотор под нами предупреждающе заревел, и машина тронулась с места. *** Вечер медленно перетекал в ночь. Я сидел на кафельной ступеньке, терпеливо ожидая пока тебя окончательно стошнит. Сгорбившись в кустах, ты стоял неподалёку, униженный и оскорблённый, так и не познавший сладкую жизнь правильного гения среди десятков таких же гениальных, посвятивших жизнь цифрам и открытиям. Часто вспоминая этот момент я всерьёз задумывался, а изменилось ли бы твоё будущее, если бы тебя взяли и приняли? Если бы твоё открытие признали? Или у тебя эта жажда жестокости в крови? Мне кажется, даже хорошо, что не признали. Так для тебя всё было бы легко, и ты бы не добился тех высот, у которых стоял сейчас. Правда, возможно, ты бы зажил спокойной жизнью молодого учёного, но кто его знает, как бы всё ещё обернулось. Я задумчиво глядел на звёзды, как вдруг рядом, на одну из ступеней плюхнулась твоя грустная туша. Ты нетерпеливо расслабил узел на галстуке и уверенным, импульсивным голосом прокричал в непроглядную темень космоса: — Ну и к чёрту! И не хотел я общаться с теми занудами! На хрен надо! К чёрту всю науку и этих придурков! Ты всегда был довольно непостоянным в плане эмоций и суждений, но вряд ли ты мог и день продержаться без прочтения и строчки о чём-то умном. Словно расслышав сквозь слой интимной темноты мои мысли, ты недовольно обернулся ко мне, и скопив в голове всё возмущение, с явной претензией заявил: — Это что-же ты не веришь мне? Вот возьму и брошу! И эти идиоты в меня не верили! Потому-что мозгов у них с чайной ложечки! Но ты то парень умный! Покачиваясь, ты встал, махая руками по воздуху, словно пытаясь схватиться за невидимый барьер, и чуть не рухнул с лестницы. — Ну и не надо! Я сам! Сам всё сделаю! Я докажу им! Ты погрозил кулаком луне, словно это была её вина в том, что его осудили. Ты мог ещё долго мог рассуждать на тему как несправедливо тебя выперли, и вообще должны были сразу отправить тебя на службу заграницу создавать будущее, но, обессилив, ты рухнул обратно, на своё лестничное место. Пару минут ты молчал, а потом, не поворачивая головы, подозрительно сказал: — Молчишь, да? Сказать нечего? Как и им? Ну-ну. Я вам всем докажу. — Я верю, — Тут ты с интересом поворачиваешь голову ко мне, и чуть нагибаешь её вбок, — Верю в тебя. Ты всему миру докажешь свою правоту, обязательно. Тебе это раз плюнуть. А себе? Себе ты когда докажешь, что ты способен на большее, чем торчать в этой дыре и ждать одобрение идиотов? Может это я тогда навёл тебя в другое русло? Злые до этого глаза ярко заблестели под холодным светом луны. Ты смерил меня изучающим взглядом, тем самым, с которым смотрел на меня, когда я говорил что-то действительно зацепившее тебя. Плавные отблески ночного светила аккуратно исследовали черты твоего лица, пока ты задумчиво обдумывал мои слова, видимо уже придумывая новые, гениальные идеи в своей голове. Ты всегда хотел покорить мир. Показать всем, на что ты способен. Наверное, впервые ты задумался зачем всё это. Машина давно укатила со всем этим сбродом учёных и до дома, под покровом очередной ночи мы пешком шли в полной тишине, провожая взглядом проезжающие мимо машины. Ночная свежесть, лёгкость и привлекательность неизвестной темноты. Горящие впереди точки жилых домов прибавляли тебе уверенности. Ты начинал идти неуверенно, покачиваясь и останавливаясь, но с каждой секундой, полной грудью вдыхая ночную прохладу, твой манер походки становился всё твёрже и уверенней, как часто с тобой бывало, когда тебе в голову приходило что-то будоражащее твой ненасытный мозг. Добравшись до самого дома, я спросил, хорошо ли ты вообще спишь. — Главное, что тебе спится нормально, — Отрезал ты, резко отвернувшись к двери, и скрылся в стенах своего дома. Я всегда знал, что спать тебе никогда особо на познавательном уровне не хотелось. Тебе столько ещё предстояло узнать. А когда голова кишит мыслями, цифрами, нерешёнными задачами — спать становится для тебя последним делом, почти невыполнимым, пока взволнованные мысли не войдут в строй, наконец успокоившись и оставив на время твоё изголодавшееся сознание. *** После того случая ты действительно забросил свои научные исследования, расчёты и решения. Ты больше влился в мою жизнь, освещая своим появлением все плавные уголки моей судьбы. Мой отец — прирождённый учёный, наслышанный о твоих успехах, часто пытался завести с тобой беседу, занудную и возвращающую тебя на место у кафедры, где десятки глаз придирчиво вглядываясь в твоё лицо, унижали и отчитывали твою гордую натуру, отчего мы часто сбегали из дома, сидя в отцовской лаборатории за зданием. В нашем излюбленном, тихом и закрытом месте. Солнце там припекало больше чем где-либо. Зимой там было умеренно холодно, теплее чем в остальных местах. Летом помещение одолевала волшебная прохлада. Это было райское местечко, минусом которого, наверное, была лишь феноменальная забитость разными предметами — нужными для исследований и совсем не относящимися к науке. Своей структурой они создавали такой обширный лабиринт, помойку, как сказал бы ты, что даже мы не были во всех его уголках, и один Бог знал, что скрывает в себе этот бардак. Отец говорил ему удобно. Возможно так оно и было, поскольку он часто заходил сюда по работе. Здесь больше хранились разные образцы для наблюдений, чем какие-либо эксперименты, находящиеся в постоянном действии, за процессом которых нужно было наблюдать почти всё время, поэтому отец тут не недолго задерживался. Проверить или забрать что-то. В один из тех дней, пока мы тут находились, произошло кое-что, выбившее у нас обоих спокойное будущее из-под ног. Ты захотел выйти. За соком или водой, я так и не понял. Ты просто вдруг поднялся рывком, оперившись на подлокотники старого кресла, и пробурчав что-то про напитки, удалился из нашей комнатушки. После того, как ты забил на науку, ты стал заметно свободней и живей, чему я был несказанно рад. Единственное, что ты не забросил — звёзды. Перед ними ты был абсолютно слаб. Никогда не мог устоять перед новым созвездием. Любовался ими целыми ночами, взирая на их соединения через телескоп, и засыпая позже прямо на траве. А я часами сидел рядом, внимательно наблюдая за звёздами просто так. Без увеличивающих, специальных линз. Ты научил любить меня этих небесных светлячков. В каждой звезде ты находил что-то своё. Часто любил утверждать, что все мы сделаны из звёздной пыли. Что звёзды — наши предки. Если бы не они — не было бы нас. Ты был так воодушевлён тем, что со смертью какой-то великой, старой звезды появился ты, что невольно начинал делать всё, чтобы оправдать частицы звёзд внутри себя, показав, что взорвались они не зря. Так вот, аак только ты вышел, я невольно всё это вспомнил. Восторженную интонацию, с которой ты мне про это говорил, огонь, естественный блеск звёзд в глазах, взволнованную жестикуляцию рук, которыми ты махал во все стороны, изображая, видно, все возможные созвездия и чёрные дыры. Тебе всегда легко удавалось донести до собеседника нужную мысль, вовлечь в необъяснимое, заинтересовать чем угодно. Я вспоминал, а ты всё не появлялся и не появлялся, словно так и исчез на пустом месте, оставив след только в моих воспоминаниях. Обеспокоенно встав, я зашагал к выходу из всего этого хлама, но вовремя услышал чьё-то копошение сбоку, где был довольно узкий проход в новую локацию, куда мы никогда до тех пор не совались. Завидев движение внутри нового места, я осторожно отодвинул огромный конструктор из пластиковых частиц, с воткнутыми пластиковыми ложками и маленький складной стул, расчищая путь вперёд. Выбравшись наконец из оков всего этого хлама, я наткнулся на твой затылок. Затем заторможено поднял взгляд туда, куда ты, приблизительно, не отрываясь, смотрел. Освещения в комнате не было от слова совсем. Единственным источником плавного, яркого света была огромная капсула с кучей проводов, напоминавшая своим строением пробирку внутри которой в позе эмбриона находилось чьё-то хрупкое, костлявое и, на первый взгляд, нездоровое тельце, слегка двигающееся в слое незнакомой мне, бледной жидкости, отливающей светящейся синевой. Грудь существа выглядела настолько хрупкой с тонко обтянутой кожей, что, казалось, с этими равномерными вдохами, с которыми она, дрожа, вздымалась вверх, лёгкие попросту разорвут сдерживающую, бледную оболочку. Дыхательный аппарат с кучей трубок был плотно зафиксирован на чужом лице. Я сначала дико удивился, и невольно подошёл поближе. Тогда то я и застыл, прямо как ты, не смея отвести взгляда от открывшегося нам зрелища. То, что находилось внутри, напоминало собой божественное творение или огромную ошибку дьявола, вдруг создавшего ангельское чудо. Чистая кожа первая бросалась в глаза. Алые нити, больше напоминавшие стрелы молнии, в виде зигзагов, огибали тонкие запястья существа, и проводили неаккуратный, петляющий в разные стороны путь от рук до торса и тонкой шеи. Ярко рыжие кудри, раскинувшимся по плечам закатным заревом мгновенно приковали мой взгляд. Каждая прядь была похожа на отдельный луч солнца. Отросшая челка обнажённо спадала сказочным беспорядком на закрытые веки, аккуратно очёртанные пушистыми ресницами. Кровавые зигзаги искрились, шипели, так и норовили опасным электричеством разнестись по странной жидкости, и взорвать тут всё к чертям. Особая волна искусственной, неземной силы исходила от существа. В каждом сантиметре, хоть и костлявого тела, читалась необъятная мощь. Отчего-то я сразу понял, что выпустив её наружу, спасения можно было бы не ждать. Кровавый свет, бивший фонтаном странных линий, очёртывающих половину тела существа, лился неосязаемыми порывами штормовых волн прямиком из бледного силуэта. Казалось, хрупкое на вид тело не выдержит такого давления. Оно действительно тряслось мелкой дрожью, пока алые ленты не ослабили хватку, затянувшую тугим узлом всё тело. Да, я не ничего в этом не смыслил, но то, что у неведомой силы был полный контроль над телом было видно даже ребёнку. Завороженный масштабом силы и красотой того эксперимента, я совсем позабыл про тебя. Ты также не отрываясь внимательно следил за пугающей реакцией тела на чудные линии. Хоть я и видел его впервые, я сразу почувствовали интерес и ответственность за тело. Что оно тут делает? Все компьютеры работают, процесс дыхательного аппарата в норме. Значит это отцовское. Он создал это? Мысль за мыслью, и я почувствовал неприятный холодок на спине. Может, я тоже был просто экспериментом, и всё это время этот человек наблюдал за мной? За тем, как я вливаюсь в общую среду? Как бы то ни было, находящееся взаперти тело завлекло нас в свои плутовские сети из алых узоров, похожих на огромную паутину, несмотря на то, что находилось за слоем прочного стекла. За гранью, отделявшей нас. На самом деле да, с виду не менее чем дело рук Господа и его ангелов, но рассмотрев его изнутри вы с ужасом бы обнаружили там непроглядную тьму, дьявольскую силу, которую ежедневно пыталось удержать в себе тело, словно сосуд, пока демон, не сдаваясь, рвался наружу, всеми силами стараясь разорвать свою клетку на мелкие части. И это восхищало. То, с каким рвением маленькое, хрупкое тело боролось с огромной силой внутри себя. С какой жертвенностью и отчаяньем оно удерживало чудовище внутри. — Что это за чертовщина? — Медленно произнёс я голосом полным неуверенности, нехотя переведя взгляд на тебя. Я столкнулся с твоим стеклянным взглядом. Ты думал. — Это в лаборатории твоего отца. Я откуда знаю? Возможно в другой такой раз твой голос бы прозвучал раздражённо, но нет. От увиденного он был просто бесцветный. Без единой эмоции. Так бывало, когда ты углублялся в раздумья, и не редактировал свою интонацию перед тем, как что-то сказать. Это всегда забавляло меня, но сейчас насторожило. Тело, словно услышав наши голоса, встрепенулось. Не знаю как. Просто вдруг вздрогнуло, будто монстр всего на секунду всё-таки выиграл в битве, обретя контроль, но в ту же секунду обессилив сдался. Ты резко перевёл взгляд на существо, почувствовав ответную реакцию на волны наших голосов. — И что с того? Ты же у нас умный! Ты вспыхнул, и гневно зыркнув по мне негодующим взглядом, затараторил, видимо всерьёз на меня разозлившись: — Какая, блин, разница! Только ты один ничего не смыслишь! Попробуй хоть что-нибудь уместить в свою пустую голову! До чего же импульсивен был твой голос. Жгучая почва для обиды была скинута на меня вместе с потоком твоих слов, отчего я резко замолк и отвернулся к существу, всем своим видом показывая, что, ну и пусть я не такой гений, как ты, я тоже кое-что знаю, и нефиг тут выёбываться. — Прочёл бы хоть один учебник. Я, между прочим, устаю писать за тебя все работы. Я мог ещё принять то, что ты сказал раньше. Но та хрень, которую ты выдал после, уж простите, взбесила меня. — Что? — Возмущённо закричал я, приняв твои слова, наверное, слишком близко к сердцу. Это же ты. Обычный ты, оскорбляющий кого хочешь, и говорящий, что подумаешь. Чёрт. Но твои слова, буквально значащие, что ты недоволен тем, что я не такой гений, как башковитые парни-зануды из универа сильно задели меня. — Тебя смущает тот факт, что его величеству приходиться общаться с таким простым смертным, как я? Который ни черта не смыслит в молекулярной физике, в химических соединениях и реакциях? Ах, Боже, прошу простить меня! Я же и забыл, что должен был быть вам благодарен за то, что вы сквозь крики терпите моё неграмотное присутствие! Нахмурившись, я развернулся к тебе, и с чистым требованием в глазах ожидал от тебя ответа. Твой сконфуженный вид меня чуть не рассмешил, но я сумел сдержаться. Ты насупился так, что брови, сойдясь на переносице могли свободно образовать одну тонкую, непрерывающуюся линию. Опустив глаза, ты нервно сцепил пальцы рук, поняв, что наговорил лишнего. Ты молчал, и я не говорил ни слова. Так шли минута за минутой, пока на твоём лице вдруг не расцвела добрая и знакомая мне улыбка. Ты заливисто рассмеялся. Я обиженно буркнул, в смятении откинув с глаз пару острых прядей, и тоже издал еле слышный смешок, разразившись после этого диким смехом. — Боже, какой я идиот! Воскликнул ты, подняв руки к потолку, словно обращался к Богу. Твои слова почему-то рассмешили меня. Ты часто говорил это, когда был недоволен своими вычислениями, а я жутко любил стебать тебя в эти моменты провокационными фразами об Оксфорде и работах, отчего ты зверел и кидался в меня своими геометрическими фигурками и банками из-под энергетиков. — Он действительно невероятен. Мы должны спросить у твоего отца, что это такое. В твоём голосе промелькнула тень восхищения, и семени, уже тогда зарождавшейся, одержимости. Но я по глупости своей, еле уловил это сквозь звуки работающей техники, слыша лишь отделённые предупреждения, которые отчаянно посылал мне мой мозг. По детски перепрыгнув через солнечные лучи, отливающие плавной линией от маленького окошка, ты подбежал к выходу, уже на ходу неторопливо раздвигая хлам в противоположные стороны. — Стой! Вдруг это секрет и папа ничего не расскажет? Я крикнул это на одном дыхании, когда твой затылок уже мелькал между других коридоров. — Он поймёт меня! Ты был мне как младший брат вундеркинд. Диковатый, выдающий свои гениальные идеи каждодневно, и любящий командовать. Я был уверен в тебе, как в себе. Внезапно, в узеньком проёме, заваленном хламом, из которого ты выпрыгнул секундой назад, вновь появилось твоё смущённое лицо. — Ты, это… — Я наклонил голову вбок и внимательно посмотрел на тебя, показывая, что готов слушать, — Прости меня в общем. И, если хочешь, пошли вместе. К твоим бархатным щекам прилил предательский румянец. Я никогда не держал на тебя обиды, но вот уж не думал, что услышу что-то подобное от тебя. И уж точно не подозревал, как мило ты при этом будешь выглядеть. Легко кивнув, я, в привычной себе манере, повторил за тобой, перепрыгнув тёплую линию света, и оказавшись лицом к лицу к тебе. Оглянувшись назад, я мысленно попрощался с экспериментом, отчего-то думая, что придя сюда опять он исчезнет. Как сон или галлюцинация. Но такого в будущем не произошло. И сейчас я даже жалею об этом, вспоминая насколько глупые мысли зачастую преследовали меня тогда. В далёком детстве. *** Год спустя. Ты сгрёб в охапку весь мусор этот, оставшийся на столе, и, издав протяжный, полный усталости выдох, расположил голову прямо на деревянной поверхности стола, чуть пыльной и потёртой в тех местах, где раньше у тебя располагались тетради. Не говоря ни слова ты вымученно прожигал томительным взглядом бетонную стену, так внимательно и усердно, что на секунду мне показалось, будто ты на полном серьёзе выискивал в незаметных неровностях бетона скрытые ответы на свои вопросы. — Дела совсем плохи? — Подал голос ты, так тихо и неуверенно, что я наверняка не разобрал бы ни слова, если бы не смотрел на тебя прямо в упор. Твои серые губы еле двигались, а глаза утеряли свой привычный блеск, отчего создавалось впечатление, что обюджетилась твоя семья, а не моя. Каждый день давался нам с трудом. В особенности моему отцу. За пару месяцев он лишился всех денег, наивно подумав, что долги — неплохая идея. Его лавочку на время пришлось прикрыть. Он забросил все исследование и эксперименты — средств еле хватало на питание. Забросил всё, кроме своего главного дела. Дела всей его жизни, как когда-то с гордостью сказал он. Эксперимент, который дался ему с наибольшим трудом и продолжал своё существование и дальше, не зная сбоев и проблем, которые часто возникали с другими его неудавшимися открытиями. Но я никак не мог взять в толк, почему ему так нужно это хлипкое существо. Хотя, наверное, я вру. Я бы и сам не смог отказаться от такого чуда. Ни за какие деньги. Отец говорит, что мощь внутри этого искусственного тела способна уничтожить всё, что угодно. После этого я ещё долгое время с опаской и недоверием наблюдал за существом, когда ты напротив загорелся безграничным восхищением и даже стал как мой отец — вести записи о состоянии эксперимента. Я слышал, что учёные двинутые на всю голову. Никогда не мог понять их. Чёрт, эта махина могла всех нас убить, а они рады стараться, так рискуя. — Я не знаю… — Соврал я, отчасти даже для самого себя, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию. — Папа уже месяц не может устроиться на нормальную работу. Я подумываю пойти самому поработать у семьи Митчелл. Ты вдруг встрепенулся, поднявшись на локтях со стола, и посмотрев на меня сквозь тёмные спутавшиеся пряди, как на сумасшедшего. — На Митчелл?! Да ты в своём уме? Прогнуться под семейку Маргарет? Этой тупой, пубертатной суки? — Твоё побагровевшее от злости лицо исказилось в гримасе презрения, при упоминании нашей одноклассницы — Маргарет Митчелл из довольно обеспеченной семьи, живущей в центре города, — Ты ещё и говоришь, что не так уж всё и плохо, но готов так низко пасть? Твоя гордость всегда до жути мне нравилась. Ты был весь такой честный, доблестный, ни под кого не прогибался. Но неужели ты лучше умрёшь с голоду лишь бы не работать у ненавистной семьи? — Когда прижмёт, человек делает то, что может, а не то, что хочет. — Вспомнил я вдруг фразу из популярной видео-игры. Я с осуждением взглянул на тебя. Ты всё же такое же капризное дитя — нисколько не изменился, — Знаешь, Фёдор, чтобы выживать нужно идти на жертвы. Отказываться от чего-нибудь. Забить на напускную гордость. Ты неприятно вздрогнул, отведя глаза. Задумчиво помолчал, видимо размышляя о том, как помочь мне «не пасть так низко» и вдруг предложил: — Пошли прогуляемся до 25-того. Я поморщился. Ты дал эксперименту его личный номер — в честь дня его создания. Не имя — цифры. Это звучало оскорбительно. Я никогда не использовал эту комбинацию чисел, но отцу она к сожалению пришлась по вкусу, и теперь я слышал это «25» целыми днями. Перечить тебе было бесполезно, и я, слабо кивнув, прошёлся ладонью по твоим прядям. Ты зло засопел, отодвинувшись в другую сторону. Тебе не нравилось, но знал бы ты какие у тебя мягкие волосы. Я как будто проходился пальцами по дорогому бархату. Встав, ты накинул на плечи длинную, потёртую джинсовку, растянутую по всему периметру, и, схватив со стола измазанные в угле ключи, направился к выходу. *** Почти каждый день мы приходили сюда. С нашего первого визита многое тут изрядно изменилось. Хлам пропал — половину пришлось продать. Больше простора — больше возможностей. Мы спокойно прошли сквозь широкий проход в небольшую комнатку, обустроенную под лабораторию. Отец не запрещал нам сюда ходить. Ты часто помогал ему с расчётами, хватаясь за каждую задачу, как за долгожданный кусочек сладости, и за раз отгрызал добрую половину того, над чем отец долгое время думал. Папы в лаборатории не было. Как всегда нас встретили прохладные порывы ветра из вечно приоткрытой на половину форточки. Комната с привычным хозяйским принятием впустила поток уличной сырости и запах сигарет, которых ты в день выкуривал пачек так может быть 5. Я окинул заинтересованным взглядом немного подросшее тело в защищённой колбе. Казалось, оно растёт и развивается вместе с нами, несмотря на то, что уже долгое время не показывает никаких признаков роста, и остаётся таким же детским. Действительно — дело жизни. Отец рассказывал, как выращивал его в таких условиях с самого нуля. Поэтому он ему почти как сын. Безымянный, экспериментальный и запертый на долгие годы сын. Я вплотную подошёл к стеклу и провёл ладонью по прозрачной поверхности. Блики солнца приветливо прошлись со стекла на моё запястье. Я незаметно улыбнулся. Пламенные кудри всего в нескольких сантиметрах от меня неторопливо покачивались в бледно-голубой субстанции, пушистые ресницы, как всегда успешно скрывали от нас закрытые глаза, мягкие черты лица переливались солнечной рябью лучей, пробравшихся сквозь стекло. Всё было как всегда. Федор подобно призраку застыл рядом. — Знаешь, иногда у меня такое ярое желание, чтобы он вышел из этого состояния и поговорил с нами. Показал силу. — Ты грустно улыбнулся и провёл пальцем по стеклу, очерчивая острые скулы «25-того» — Он выглядит волшебно. Мы не должны испортить это творение. Знаешь, мне уже кажется, что это я создал его вместе с твоим отцом. Ты привязался к чужому эксперименту. Дал слабину. Но что говорить. Я тоже не хотел выпускать его из рук. Тоже хотел увидеть его «живым.» Мы заботились о нем, как могли. Бегали по поручениям отца, навещали, проверяли настройку аппаратов, часами наблюдали за его реакцией на то или иное вещество. Были рядом, когда мощь внутри тела пыталась вырваться и уничтожить свой сосуд. После таких моментов, эксперимент испытывал ужасное истощение, и мы, наблюдая за всем происходящим за гранью, словно чувствовали эту боль сквозь стекло. Молча я сел за стол, и начал нетерпеливо перебирать разные бумаги: документы, записи, тетради, заметки. Просто, чтобы успокоиться. Шалившие из-за денег и отца нервы не давали мне покоя. Долгое время, ночь за ночью я не могу уснуть. Голод скребётся наружу тошнотой того, что осталось по стенкам желудка. Глаза вовсе не желают закрываться. Часами они невольно прожигают нечитаемым взглядом потолок, пока я пребывая в трансе не осознаю вдруг, что время уже перевалило за утро. Когда глаза устают, но уже не мог спокойно позволить мне окунуться в сон из-за утренних лучей, режущих мне глаза даже сквозь шторы. На глаза попалась статья. «Результаты эксперимента 25.» Незаполненный, чистый бланк. Что же будет в результате? В конце? Будет ли внесено в этот документ что-то вроде: «Неудачная попытка» или нечто похожее? Или же действительно что-то стоящее, ради чего мы каждый день боролись с голодом? — Ничего. Ничего не написано. — Легко и беспардонно присев на краешек стола, ты нагнулся к бумагам, закрывая мне содержимое своими волосами, — Надо бы заполнить эту хрень. Мы близки к выполнению задачи, чертовски близки, — Всмотревшись в содержимое поверхности стола ты выхватил из-под других бумаг последний отчёт, — Видишь? Он стал лучше реагировать на Метроденил. А реакция Арахабаки уже не такая ярая. Он хорошо справляется с задачей сосуда. С каждым месяцем всё лучше и лучше. На твоём лице блеснула вороватая, дерзкая улыбка. Острые черты твоего лица заметно разгладились. Ты вырос. Не имея ввиду рост. Ты вырос духовно, вырос по характеру. Раньше в тебе преобладали лишь уверенность, гордость и заносчивость. За год ты многому научился. Все такой же капризный гений, но уже более рассудительный и расчётливый. Внимательный к чувствам других. День близился к закату. К кровавому и алому, словно само солнце уже тогда предполагало, что нас ожидает завтра. Закатная линия уходящего за горизонт солнца проникла сквозь форточку на пол, окрасив стекло и изгибы тела 25-того в кроваво-красный. Нам позволили проститься. Сами небеса подольше держали на поверхности линии горизонта солнце, чтобы мы побольше — все вместе были рядом. Пока могли. *** Всё произошло максимально быстро. В одну минуту, которая отрезала все пути, разорвала в клочья все мосты и нити, связывающие нас с нашим чудом. Я проснулся от ужасного грохота, и только проснувшись заметил, что комната моя от стен до потолка пылала невосстанавливаемым пламенем. В последние секунды, пока потолок не сровнялся с полом, обрушившись прямо на мою обитель, я выскочил с неведомой мне до этого скоростью, и интуитивно огляделся, лихорадочно всматриваясь в отдельные фрагменты мебели сквозь потоки огня. Дым плотной стеной впился мне в глаза. Что происходит? Я ничего не мог разобрать. Только отдалённые фигуры и огонь, огонь и ещё раз огонь. Я помчался к лестнице. Пара мгновений — и я внизу. Но всё прошло не так гладко. Мысли в голове скандалили: «Беги! Беги чёрт бы тебя побрал!» И я побежал. Так стремительно и молниеносно, что ступеньки подо мной заехали ходуном, и, потеряв равновесие на самой первой ступеньке, я, подхватываемый и подгоняемый языками пламени, рухнул навзничь вниз, перед этим прокатившись подбородком и позвоночником по острым ступенькам. В самом низу всё моё тело окутало пламя. Каждая косточка в отдельности прочувствовала на себе это неудачное падение. Меня охватил испуг. В ногах отдавалась сомнительная боль, такая ярая и душераздирающая, что на секунду я подумал, будто всё — их сожгло напрочь. Адреналин несмотря ни на что хлынул по венам. Схватившись за поручни лестницы, я, хромая, встал. Сил хватило только на это. В глазах потемнело. Дым разрезал меня на части. Я хотел кричать. Не вышло. Лицо словно ошпарило кипятком. Не мог двинуть ни одним мускулом — лишь застыл горимым изваянием вот так стоя и опираясь на горящую основу лестницы. Не понимал ничего. Отовсюду слышался треск. Искры огня разлетались в стороны убийственным фейверком. Слезы одиноко скатывались с моего лица сквозь ожоги. Плакать было больно. Всё было чертовски больно. Я рухнул на колени, почувствовав как огонь добрался до рук. Мой скулёж сквозь зубы наверняка было слышно в другом штате. Я зажмурился и оттого стало ещё мучительнее. Подняв голову вверх, дабы огонь дольше добирался до шеи и лица, я глотал слёзы, первый раз молившись Богу. Треск стал громче, и вдруг мне показалось, что трещат мои кости. Где папа? Где ты? Я не хотел умирать. Никогда не хотел. Скорее бы всё это кончилось. Я распахнул красные от дыма глаза и, терпя боль, так быстро проникшую в мой организм вместе с огнем, огляделся, как мне тогда показалось, в последний раз в моей жизни. Я всё ещё ничего не различал. Я понял, что умру. Губы затряслись от беззвучного плача, и, согнувшись пополам, я обхватил трясущимися руками колени, и упал на пол. Лихорадочно дрожа, я скрутился настолько, насколько это позволяло моё тело. Всё вокруг хрустело, рушилось, как моя надежда. Ленты пламени безостановочно разрывали нутро, заменив весь воздух в лёгких пламенем и дымом. Тело снаружи обжигало, кожа начинала потихоньку слезать. В желании не чувствовать больше палящего жара, я прокусил губу. Умру. Просто умру. Я пытался глотнуть воздуха, но обстоятельства резко встряхнули меня над землёй и послали меня к черту. Кислород заканчивался. Вместо воздуха я вдыхал в свои лёгкие чистый огонь. Я задыхался. Пожар словно своим собственным языком проникал внутрь меня сквозь рот, через губы в лёгкие. Вереница палящих искр огибала мою шею как верёвка, заставляя чувствовать мучительное удушение. Где-то вдалеке послышался гортанный и еле слышный зов. Наверняка зов небес. Где же я окажусь? — Коля! Коля, мать твою, где ты?! Отчаянный и до ужаса знакомый голос словно пуля разрезал ленты полыхающего пламени вместе с накатившим отчаяньем. Ты. Ты нашёл меня. Я собрал все оставшиеся силы в один комок. Скопил в нём всё, что могло бы меня спасти. Каждый вдох и выдох, оставшуюся энергию, адреналин, инстинкты, желания. Я заставил себя подняться. Но издал только жалкий хрип. К счастью этого с лихвой хватило, чтобы бы ты меня заметил. Сквозь дым и нестихаемые ярко-оранжевые искры огня я из полуоткрытых век заметил твою тёмную фигуру. Я был бы рад перед смертью увидеть тебя. Я вспомнил кроваво-красный закат. Нет, я увидел его сейчас. В отголосках твоего голоса, в рисунках пламени, которое то вырисовывало ожогами на моей коже, проникало сквозь не защищённую плоть, раскрашивало в яркие, ослепительные краски мой дом. Ты заметил меня. Я держался несколько минут, но вскоре уже терял сознание, податливо падая в твои руки. Сверху на меня вместе с мучительными искрами падали чужие слёзы. Словно сам став частью пожара, я вдруг ощутил всю лёгкость и доступность моего тела. Его так легко сжечь, порвать, разорвать, утопить. Какая же я лёгкая добыча. В тот момент я наконец вкусил ужас всего моего жизненного положения. Я не бог. Я не насекомое. Я человек. Человек с жизнью. И с тех пор я проживал её на полную, потому-что быть живым для меня — это уже огромный дар. Глаза забывали свет. Слёзы все скатывались и скатывались с моих щёк, опаляя своим жаром твои руки. Невыносимо. Я больше не вынесу этой нещадной пытки. Перед тем как окончательно отключиться, до моих ушей дошёл твой молящий стихию огня шёпот: — Осталось немного. Потерпи. Всего чуть-чуть. Пожалуйста. Не умирай. Я не хотел умирать. Особенно так. В руках лучшего друга. Я хотел жить. Раз за разом наблюдать с тобой за звёздами. Вспоминать, что жертвой их жизни появился я. Следить за уходящим за горизонт солнцем. Убирать нескончаемый мусор с твоего пола, под твоё недовольно ворчание по поводу того, что «все эти банки и обёртки тебе необходимы в дальнейшем, и что вовсе не обязательно их выкидывать.» Хотел помогать отцу с 25-м. Хотел заполнить тот документ с его результатом. Я тянул свои окровавленные и разодранные в клочья руки к свету, к жизни. Я хватался за тебя. Хватался за всё, что оставило бы меня тут. На земле. Моя тлеющая средь пожара надежда, стоило тебе дотронуться до меня загорелась новым огнем. Всё вокруг предрекало мою смерть. Всё, кроме огонька мольбы в твоих глазах. *** Твои избитые в кровь костяшки пальцев, совсем недавно ещё забинтованные старыми пластырями, потянулись к зажигалке. Нажав на колёсико, ты довольно всматривался в огонь. Всего пару секунд завороженного наблюдение за пляшущим пламенем, и ты протянул к нему сигарету. Свет, издаваемый зажигалкой, плавно осветил аристократические, резкие черты твоего лица и острый подбородок. Ты растянуто улыбнулся, почувствовав тепло на своем лице, словно ощутил что-то забытое и далёкое. Табак внутри сигареты резко зашёлся жёлтым, слабым светом, а потом стлел. Тонкими пальцами ты поднёс сигарету к тонким губам, и, глубоко вздохнув, сделал первую затяжку. — Как твои ожоги? Завороженный действямиями твоих плавно поднимающихся кистей, я сонно приоткрыл обожжённые и болезненно красные глаза. Двигаться было больно. Даже открыть глаза было чересчур мучительно. Поэтому я нехотя закрыл их, вслушиваясь в звуки вокруг, и медленно протянул: — Эйви неплохо постаралась. Её дар действительно неплох. Я поморщился. Ночь была не слишком шумной, а мой голос дико и неприятно хрипел. Завывающий ветер, скрип дверей и окон, твои выдохи, треск огня. Слишком тихо. — Тебе всё ещё больно говорить? — В твоём привычно безразличном голосе просвечивались нотки искреннего беспокойства. Ты тут же резко, не дожидаясь ответа, поспешно затараторил, — нет, не отвечай. Кивни, если да. Шевелить губами было трудно. Я слабо кивнул. Чудо, какой ты проницательный. Ты горько усмехнулся, отведя взгляд и сигарету в сторону. Вглядываясь в мглу, ты наверняка разочарованно перебирал варианты последующих событий. — Они стёрли с лица земли твой дом, оставив вместо него лишь горстку пепла. Они забрали жизнь твоего отца. Они… — Ты со скрытой, дикой злостью спокойно перебирал факты, приводящие тебя к несдерживаемому гневу, — Они забрали 25-того. Всё это, — Ты провел сигаретой по бетонной стене стоящего рядом дома, смахивая пепел на землю, — ради него. Ради нашего… Нашего, чёрт возьми, дела! Встав с холодного бетонного пола, ты вновь, не скрывая злости, взглянул на уходящие облака. Свет луны линией обогнул твоё стройное тело, выставляя напоказ всему миру твой гнев. — Мы не оставим этого просто так. Они забрали у нас всё. Мы же не просто отомстим, — Ты с чистым безумием в глаза обернулся ко мне, ища поддержки в глазах, — Мы разобьём их. Мы будем втаптывать их в грязь, пока они не сольются в одно единое. Мы лишим их всего. От границ до надежды. Они вдоволь хлебнут отчаянья, вот увидишь. Амбициозен, как всегда. Непреклонен ни перед чем. Рядом с тобой я часто чувствовал, что весь мир у наших ног, до того ты широко глядел на мир. — У нас ничего нет. Нет дома, нет денег, никого нет. У нас есть только мы. Ты сверкнул по мне странным, нечитаемым взглядом. Сейчас я был абсолютно бесполезен для помощи в уничтожении группировки, о которой мы ничего не знаем. Не откажешься ли ты от меня в таком случае? Резко нагнувшись, ты присел передо мной на корточки, и, сократив расстояние между нашими лицами на минимум, зловеще прошептал: — У нас есть способности. Неплохие, совсем неплохие способности. Наследие твоего отца. Не забывай об этом. Этого будет достаточно, чтобы свершить суд над теми, кто посмел дотронуться до чужого. До нашего. Мы вернём своё. Я все ещё неуверенно на тебя взглянул. — Как способности нам помогут? Это только ухудшит ситуацию, — Я нервно потёр ладони, и уставился на тебя. Ты умён. Глупо было думать, что ты один придумаешь что-то масштабное, но да. Я верил. — Полиция сейчас обыскивает каждый угол в поисках эсперов и запирает их под замок. Я слышал иногда даже вербует. Ты покачал головой, и вновь отвернулся к небу. Сделав ещё одну затяжку, ты выдохнул тёмный дым напротив лунному. — Это не проблема. Мы сами в скором времени войдём в ряды полиции. Вербовка это не плохо. Поможем отловить парочку эсперов, найдём в архивах нужную информацию о той группировке. Она должна там быть. Они действовали профессионально. О них наверняка знают. Да, нам ничего не известно. Но, погоди минутку. Мы знаем день, дату, время и округ в котором они появились. Разыщем в данных нужную информацию о последних их действиях, кто из преступников в то время был там и готово. А после… — Ты задумчиво окинул меня взглядом, — Знаешь, нам надо хорошо потрудиться для поимки эсперов, потому что после мы их всех отпустим. Отпустим и завладеем своей группировкой. Об этом не беспокойся, диалоги — мой конёк. Ах, сколько будет шума! Нам надо будет хорошо потрудиться, чтобы составить тем ублюдкам конкуренцию. Ты действительно планировал что-то вроде революции. Восстания. Открыть врата всем опасным преступникам было слишком опрометчиво. Но, чёрт возьми, как же гениально это звучало. Настолько, что могло сработать. Я поражённо отпрянул назад, облокотившись на стену. Какое-то время я молчал. И ты молчал. И никто из нас ещё тогда даже приблизительно не знал, какого величия мы добьёмся на самом деле. *** Отчаянные крики заполнили тихие, до этого момента, улицы огромного мегаполиса. Все сорвалось. Не сработало. Мне стоило только взглянуть на твоё опешившее лицо, чтобы всё понять. Мы в невыгодном положении. Весь план был чётко проработан. Мы шли к его завершению целый год. У нас всё шло гладко, легко, как по маслу. Но одно событие вернуло нас на начало боя. Группировка, вставляющая нам палки в колёса, снова дала о себе знать. Рядом прогремел оглушающий взрыв. Прикрыв уши, я схватил твою застывшую, и глядящую на разрушенное здание, фигуру, и потащил в сторону небольшого переулка, чтобы холодный метал не проник сквозь твою открытую плоть. В небе блеснула чужая молниеносная фигура, чей развивающийся плащ я еле-еле мог различить за поднимающимся едким дымом треснувшего асфальта. Вслед за ним краем глаза я уловил ещё кое-кого, и так и застыл с твой рукой. Наблюдая из тени незаметного переулка, я, широко распахнув глаза, наблюдал за божественным разрушением. Я сразу узнал его. Там, в гуще искр треснувшего асфальта и огромных гравитационных шаров, стоял он, умирая от боли, уничтожая всё вокруг, включая себя. От его силуэта по зигзагам шли искривлённые линии, так легко разъехавшегося в разные стороны, асфальта. Палящий жар, застывший в воздухе горячим смрадом, чувствовался даже в нескольких метрах. Бледное, складное и упругое тело исказившееся в гневе метала во все движущееся, летевшие в его сторону пули. Движения его, казалось, были заранее продуманы до каждой детали. Я видел дерзость и мощь в тонких руках, напряжение въевшееся в запястье, вызывающее дрожь, я ощущал жажду отдать все свои силы на разрушение в чертах его лица. Он действовал слаженно. Хотя на вид и был довольно юн. И конечно я не мог не заострить своего восторженного взгляда на его глазах. Они были похожи на заледеневшее озеро, таящее в себе глубокое дно под толстой коркой льда. Невольно я потянул тебя за рукав, и снова почувствовал себя тем 14-летним пареньком, впервые встретившимся с подобным чудом. Фейверк искр поднимался к небу, где закатное солнце утопало в огне бушующих улиц. Перед глазами тысячей точек проносились обычные люди. Пострадавшие и еле волочившее ноги. Среди них были и наши эсперы, чья кровь была пролита зря. Я стоял на месте, не смея выйти из тени. Нас снова оставили без дома на задворках улиц. У нас снова отобрали всё. Да, мы нашли его. Мы сдвинулись с мёртвой точки, но вошли в минус. Что делать сейчас было не ясно. Выжить любой ценой — вот, что сейчас было главным. Твои, стёртые в кровь, колени беззвучно рухнули на асфальт. Только сейчас я заметил дрожь в твоих, протянутых вперёд, руках, на которые, не переставая, падали холодные слёзы. Твое исхудавшее тело вызывало у меня совесть и жгучую вину. Земля под нами затряслась. Я, потеряв равновесие, схватился за стену стоящего рядом дома, и отошёл в дальний угол переулка. Я помню, как билось в конвульсиях моё сердце, норовившее отдаться взрывам и слиться с ритмом стрельбы. Стать мишенью, почувствовать леденящую сталь, проделавшую бы дыру в моей грудной клетке. Сердце тормозило меня. Оно стучало и стучало прямо по мозгам, мешая сосредоточиться. Мне так и хотелось разодрать кожу на груди, достать его и выкинуть на поле боя. Оно мне не нужно. Всё, что мне требовалось — мозги, не охваченные тревожным ритмом сердца, ноги, не спотыкающиеся из-за его ударов, и лёгкие, ориентировавшие меня на моё равномерное дыхание. Его силуэт к несчастью заставил моё сердце ускориться. Гонимый шквалом пуль и огромно кострища воспроизводимого лично его руками. Он, дерзко улыбнувшись, миновал все преграды, перепрыгивая с одной машины до близ стоящего фонарного столба. Мы не ошиблись. Вот он. Живой, здоровый и мощный, как вечный двигатель, но, в отличие от него, совсем реальный. Спрятав лицо за окровавленными ладонями, ты затрясся в беззвучном смехе. Я определённо почувствовал передавшийся от него холод и отчаянье. И так. Мы встретили его. И мы точно не собирались опускать руки. Эта встреча на самом деле предала нам сил. Она не сломила нас. Мы должны были добиться своего, чего бы это не стоило.